Литмир - Электронная Библиотека
A
A

— Чудо ты моё колючее, Ласточкина, — хрипло прошептал он, прижимаясь губами к моему виску, затем к уголку рта и ложбинке на груди. — Как же ты меня извела за эти дни...

Я сама помогла ему стянуть рубашку и расстегнуть джинсы, притягивая его к себе — кожа к коже. Он вошёл в меня медленно, плавно и глубоко, ловя губами мой прерывистый выдох и переплетая свои пальцы с моими на подушке.

В этот раз всё было иначе — неторопливо, бережно и глубоко, словно каждым движением и каждой лаской своих сильных рук он доказывал, что он здесь, со мной, и это всерьёз. Я выгибалась ему навстречу, гладила ладонями его горячую, широкую спину, зарывалась лицом в изгиб его шеи, где под моими губами мощно и часто бился пульс. Когда нас накрыло одновременно — долгой, обжигающей волной, от которой перехватило дыхание, — он уткнулся лицом в моё плечо и крепко держал меня в объятиях, пока дыхание постепенно выровнялось.

В третьем часу ночи мы лежали под одним тёплым одеялом. Моя щека покоилась на его груди, а Макар медленно перебирал пальцами мои распущенные волосы. Мой взгляд упал на прикроватную тумбочку, где рядом с его часами стояла старая фотография в деревянной рамке: седой статный военный в полковничьей форме и хрупкая улыбающаяся женщина у пианино.

— Твои родители? — тихо спросила я.

— Да, — Макар посмотрел на снимок, и под моей щекой мягко завибрировал его низкий голос. — Отец командир полка в отставке, дома всё всегда решалось по уставу. Мама преподавала фортепиано в музыкальной школе, очень мягкий, тихий человек. Когда я выпускался из школы, отец расписал мою жизнь на двадцать лет вперёд: Военно-медицинская академия, адъюнктура и кабинетная карьера в штабе округа. В операционную хирургию я ушёл вопреки его воле, попросившись после академии в дальний гарнизон. С тех пор он при каждом звонке напоминает, что я застрял у стола вместо того, чтобы расти в начальники.

Я подняла голову и посмотрела в его спокойное, открытое лицо.

— А здесь, в этой квартире, ты всегда жил один?

— Пять лет назад была невеста, Алёна, — ровно ответил он, накрывая мою ладонь на своей груди. — Прожили вместе два года. Я тогда сутками стоял в операционной, а дома молчал, потому что привык держать всё в себе, как отец. Однажды пришёл с дежурства — на тумбочке лежат ключи и записка: «Ты женат на своём отделении, Макар, третья в этом доме лишняя». После этого я решил, что моя работа и семья живут на разных планетах. Пока не пришёл к Родьке на свадьбу и не увидел тебя в этом зелёном платье.

Он повернул голову и тепло поцеловал меня в лоб.

— Поэтому в следующий раз, когда надумаешь очередную глупость про мой перевод — просто спроси меня прямо. Договорились?

— Договорились, — прошептала я, прижимаясь к его тёплому плечу, и крепко уснула под мерный стук его сердца.

Разбудил нас резкий, требовательный звонок моего мобильного телефона, доносившийся из прихожей. За окном едва брезжил серый рассвет воскресенья.

Я выскользнула из-под одеяла, накинула на плечи длинную рубашку Макара, выбежала босиком в коридор и достала телефон из сумки.

На экране светилось: «Галина Петровна».

— Да, Галина Петровна, слушаю! — ответила я, прочищая сонный голос.

— Ласточкина, подъём! — с ходу скомандовала старшая медсестра. — Собирайся и к девяти утра будь в отделении, всех вызываю. Ночью телефонограмма пришла: завтра с утра к нам нагрянет внеплановая комиссия из управления округа, а сопровождать их по отделению поставили Дроздова!

Глава 11. Комиссия

Воскресенье превратилось в генеральную репетицию шторма. Утром я уехала из военного городка в семь часов на первой маршрутке, чтобы пройти через проходную отдельно от Макара, а к девяти уже сидела в сестринской над кипами журналов.

Петровна проверяла сроки годности в укладках неотложной помощи, Гоша до зеркального блеска натирал металлические биксы в перевязочной, а Макар в ординаторской гонял Берга и Мельника по историям болезни за последний месяц. За весь день мы с ним перебросились парой дежурных фраз в коридоре, но каждый раз, когда он проходил мимо поста и коротко касался пальцами края моей папки, усталость снимало как рукой.

В понедельник ровно в восемь тридцать утра двери отделения распахнулись.

Комиссия окружного медицинского управления состояла из трёх человек: сухощавого седого полковника с папкой в руках, женщины-майора из санитарно-эпидемиологического отдела и капитана из службы снабжения. Четвёртым, на правах куратора от руководства госпиталя, шествовал подполковник Дроздов в парадно-выходном кителе.

— Начнём с документации и журнала движения пациентов, Макар Леонидович, — деловито распорядился седой полковник, останавливаясь у сестринского поста. — А затем пройдём по перевязочным и палатам.

Пока Макар докладывал председателю комиссии сводку по проведённым операциям и коечному фонду, женщина-майор раскрыла мои журналы учёта процедур, контроля стерильности и расхода перевязочного материала.

Пригодились все пять лет моей выучки в «Белом береге»: каждая графа была заполнена чётким почерком, температурные графики стерилизаторов подшиты по датам, акты сверены до последней ампулы. Проверяющая перелистнула одну страницу, вторую, третью и одобрительно кивнула Петровне:

— Образцовое ведение документации, Галина Петровна. Давно такой аккуратности на постах не видела. Кто отвечает за второй пост и перевязочную?

— Ласточкина Ульяна Андреевна, — с горделивым спокойствием ответила старшая медсестра.

Дроздов, стоявший вполоборота к нам, медленно скользнул по моему лицу цепким взглядом и едва заметно усмехнулся уголками губ.

Тут в разговор у стойки с готовностью вклинился лейтенант Берг, державший стопку клинических карт:

— Товарищ полковник, мы как раз утром сверяли истории болезни выписывающихся пациентов за весь период госпитализации. По седьмой палате у пациента Хвостова на третьи сутки после операции обнаружилось расхождение по кратности перевязок: во врачебном листе стоит одна плановая утренняя, а по журналу перевязочной проведены две. Видимо, постовая сестра вовремя не оформила документацию.

Мельник за спиной приятеля злорадно прищурился. Понятно: решили под шумок окружной проверки отыграться и за отвергнутый ресторан, и за майорский разнос.

Макар повернул голову к лейтенанту. Его лицо оставалось спокойным, но от этого тяжёлого взгляда Берг невольно втянул голову в плечи.

— Артур Эдуардович, вы на том утреннем обходе присутствовали лично, — ровно произнесла я, доставая из лотка подшивку процедурных листов и раскрывая нужную дату. — После жалобы пациента на боли и отёк в нижней трети раны заведующий отделением провёл осмотр и назначил ревизию со снятием двух нижних швов в малой перевязочной. Вот, смотрите по листу: запись рукой Макара Леонидовича от девяти сорока, а рядом моя отметка о выполнении в десять двадцать. Вы, вероятно, сверялись со своим дневником наблюдения, куда забыли перенести результаты обхода.

Седой полковник из комиссии надел очки, забрал из рук побледневшего Берга историю болезни Хвостова и полистал страницы.

— Так и есть, — сухо резюмировал проверяющий, поднимая глаза на ординатора. — Во вкладном листе запись начальника отделения имеется, подпись медсестры на месте. А вот в вашем дневнике наблюдения, товарищ лейтенант, три дня подряд динамика состояния расписана под копирку общими фразами, а этапный эпикриз к выписке сырой. И у лейтенанта Мельника по пятой палате аналогичная картина. Макар Леонидович, обратите внимание на исполнительскую дисциплину молодых врачей.

— Обязательно обращу, товарищ полковник, — стальным баритоном пообещал Макар, делая пометку в блокноте. — Сегодня же после обхода разберём каждую карту.

Берг с Мельником синхронно уставились в линолеум, наливаясь краской до корней волос.

Через пятнадцать минут комиссия в полном составе вошла в седьмую палату. Семён Лукич Хвостов, чью выписку перед выходными специально отложили до понедельника, чтобы закрыть курс прогреваний в кабинете физиотерапии, уже сидел на заправленной койке в гражданских брюках и клетчатой рубашке, с собранной дорожной сумкой у тумбочки.

12
{"b":"982897","o":1}