Литмир - Электронная Библиотека

— Синдикат, — поправил Ерёма.

— Во-во. — Мещерский пригубил кисель. — Я ведь, Ерёма Гаврилыч, тоже там был, на Совете-то. Слушал. Говорит боярин красно, тут спору нет — заслушаешься. Соловей ей-богу. Только я, старый дурак, одно уяснил за жизнь: где соловьём поют, там после петухом кричат. Я свой лист-то взял, а сам думаю, что погожу пока. Поглядим сперва, как у людей пойдёт. — Он поглядел на Ерёму поверх киселя ласково. — Вот, к примеру, как у тебя.

— Пойдёт у меня.

— Дай-то Бог, дай-то Бог… — Мещерский вздохнул. — Только слыхал ли ты, что люди-то сказывают? Боярин твой рыжий — на него ведь войско ходило, наёмное. Цельная рать. Одоевских, сказывают, пожгли дотла, самого боярина… — он развёл руками, — кто говорит, жив, кто говорит, в болоте утоп. Смутно, Ерёма Гаврилыч. Ох, смутно. А у тебя, я слыхал, и ссуда под это дело взята?

Аграфена за столом издала тихий, но выразительный звук, похожий на скрип двери перед бурей.

— Взята, — сказал Ерёма ровно.

— По осени отдавать небось. Чем отдавать будешь?

— Чем надо, тем отдам.

— Ну да, ну да… — Мещерский покивал, помолчал и подался вперёд, доверительно, по-отечески понизив голос. — Ерёма. Ты не серчай, я тебе как соседу скажу, по-христиански. Медь — она и есть медь, ей цена всегда стоит. Посуду твою заморскую я бы у тебя взял. Сейчас взял, по-соседски, не торгуясь, — что плачено, то и дам, ну, малым чем меньше, за хлопоты. Продай, голубь. Ссуду закроешь перед этим рыжим, рожь к осени докупишь — и живи, как жил, горя не знай. А боярин твой… ежели он и жив, и приедет — ну, повинишься. Не ты первый, не ты последний. С панов взятки гладки, а мужику своя рубаха…

— Не продам, — сказал Ерёма.

Сказалось это у него неожиданно твёрдо — так, что Мещерский моргнул, а Аграфена уронила ложку.

— Не продам, Аристарх Игнатьич, — повторил Ерёма, уже сам дивясь своему голосу. — Спасибо на добром слове, а только медь не продаётся. Она под дело куплена, и дело будет налажено.

За столом стало тихо. Мещерский смотрел на Ерёму с новым выражением — так смотрят на кота, который вдруг сказал «мяу» человеческим голосом, — потом улыбнулся, развёл руками и обернулся к хозяйке:

— Ну, вот и поговорили. Хозяин — барин, Аграфена Тихоновна. Пироги у вас — объедение, век бы ел… Ну, Бог в помощь, соседушки. Бог в помощь. Поеду я.

И уехал — ласковый, сытый, довольный, — а Ерёма остался.

Что было после его отъезда, описанию поддаётся плохо.

Аграфена не кричала — она гремела ухватами, заслонкой, чугунами, дверьми — всем, что имело в доме голос, и каждый удар был словом. Слова эти Ерёма знал наизусть вот в чём печаль. Человек, мол, добром предлагал, деньги сами в руки шли, ссуда бы закрылась, дочери одеты, а этот — этот упёрся, как бык в новые ворота, блаженный, вся округа смеётся…

К вечеру гром стих, и настало худшее — молчание. Молчала Аграфена смертно, поджав губы, девки шелестели по горницам мышами, и ужинал Ерёма один, в тишине такой, что слышно было, как в божнице потрескивает лампадка.

Ночь Ерёма не спал.

Лежал на спине, слушал, как за стеной обиженно дышит Аграфена, и думал. Думы были нехорошие, ночные. А ну как правду люди бают? Война — она война и есть. Боярин, конечно, человек большой, да стрела — она чинов не спрашивает… И что тогда? Тогда — всё. Тогда прав Мещерский, и продавать надо медь, пока дают цену, и виниться перед Синдикатом, и жить, как жил. Как жил… Ерёма попробовал вспомнить, как он жил ещё год назад, до Совета, до письма за пазухой, до чанов, — и с удивлением понял, что вспоминается плохо. Серо как-то вспоминается. Будто и не жил, а так — ходил по двору.

Под утро он всё-таки уснул и увидел во сне медного змея, который свивался кольцами и дышал, как брага.

А день пришёл такой же, как ночь. Аграфена молчала вторые сутки. Ерёма с утра ушёл к чанам и работал там весь день — цедил первый чан, готовил посуду, правил навес. Он работал больше нужного, потому что руки, занятые делом, не давали думать. Фимка крутился рядом притихший. Чуял, что у дядьки Ерёмы худо, и даже вопросов не задавал, что для Фимки было подвигом.

Вечерело. Ерёма сидел на колоде у сарая, смотрел, как садится солнце и держал на коленях письмо. Он его даже не читал, просто держал. Так вроде бы и легче на душе было.

«Половина дела твоя».

— Приедет, — сказал он вслух. Фимке, себе, чанам. — Вот увидишь. Приедет.

Фимка, поивший у ручья стадо, поднял голову.

И вдруг вытянулся весь, как суслик, глядя за ручей, на закат, — и заорал так, что коровы шарахнулись:

— ПЫЛЬ! Дядька Ерёма — ПЫЛЬ НА ТУРОВСКОЙ! Обо-оз! Большущий — телеги, конные!.. — Он присмотрелся из-под ладони и завопил совсем уже дурниной: — СТРАЖА при них! В бронях! СЮДА ЗАВОРАЧИВАЮТ!

Ерёма Гаврилыч встал с колоды.

Сердце у него сперва упало куда-то в сапоги, а потом поднялось под самое горло и застучало там часто и звонко. Он бережно, в четыре сгиба, убрал письмо в тряпицу, тряпицу — за пазуху. Вытер ладони о полы. Перекрестился на закат, где над туровской дорогой вставала, розовая от низкого солнца, дорожная пыль.

И пошёл отворять ворота.

Глава 21

К Засекиным мы вышли под вечер, и последние вёрсты я ехал, поглядывая на обоз с особым удовольствием.

Обоз выглядел внушительно. Наши телеги, возок девчонок, десяток гридней в бронях — после драки у Одоевских Радко держал походный порядок строго, дозор впереди, дозор сзади. Со стороны поглядеть — большой человек едет. Со стороны и глядели. В последней деревне бабы у колодца кланялись в пояс, а какой-то дед долго крестил нас вслед — то ли благословлял, то ли оборонялся.

— Дядь Радко! Ну дядь Ра-адко!

Гришка обрабатывал десятника третью версту. Предмет переговоров шёл рядом с гриднем в поводу. И это был запасной конь, гнедой, смирный, как лавка.

— Ну я же легонький! Он и не заметит! Я у деда Тучкова на всех конях сидел, меня сам дед Тучков сажал, спроси кого хочешь!

— Тучков, — сказал Радко. — То обозные кони, малой. А это конь боевой. Он, брат, шуток не понимает.

— А я с ним не шутить! Я с ним серьёзно!

— Серьёзно… — Радко покосился на меня. Я сделал вид, что изучаю окрестности. — Ладно. Слухай мою команду: шагом, при мне, стремя в стремя, за гриву не хвататься, пятками не сучить. Спину прямо. Ты теперь не Гришка, ты — конный дозор.

— КОННЫЙ ДОЗОР! — просиял Гришка так, что конь прянул ухом.

Его вознесли на спину коню, и дальше он ехал молча — от важности говорить он уже не мог, только сидел прямой, как копьё, и время от времени проверял, все ли видят.

А я смотрел на дорогу и возвращался мыслями назад, к другим проводам.

Выселки мы оставляли утром, и утро это было бестолковое и счастливое. Сборы у людей, у которых всего добра — что на себе, вышли короткими, и оттого прощание растянулось: бабы всё совали нашим в дорогу какие-то узелки с сушёной рыбой — от себя отрывали, не взять было нельзя. Дед Пахом держал мой рукав и в десятый раз переспрашивал главное:

— Стало быть, к Соколовым, боярин? К Святозару Игоревичу?

— К нему, дед. Только запомни. Земля, куда сядете, — она Соколовых, но не совсем. Святозар обещал мне землю под имение выделить. Так вот пусть и выделяет. Я ему отписал в письме, что тебе дал, чтоб он вас принял, обустроил и к делу приставил. Можете у него на первое время поселиться, а можете сразу на землю. Вы на неё первыми и сядете.

— Твоя… — Пахом осмысливал это медленно, как всё важное. — Стало быть, мы теперь… твои люди будем?

— Вольные вы люди будете, дед. На моей земле. Уговор простой: живёте, стройтесь, пашете. Что уродите — ваше. Мне десятины никакие не нужно, не бедствую. А кто захочет в моё дело — в сыроварни к Соколову, в извоз, на стройку — тому жалованье, как у меня заведено. Спину гнуть никого не неволю.

Пахом молчал долго. Потом сказал куда-то в сторону, в утренний туман над падью:

— Дожил, значит… Землю дают. Не батогами гонят, а дают. — И вдруг поклонился, в пояс, раньше, чем я успел перехватить: — От всех кланяюсь, боярин. От живых и от тех, кто не дожил.

49
{"b":"982628","o":1}