— Ну и пусть бает, — сказал Ерёма тихо, не совсем понимая причём тут пять сотен, которые сама же Аграфена и истратила.
— Чего-о?
— Пусть, говорю, бает, Грушенька. — Он положил ладонь на медный бок. Ладонь легла на тёплое, гладкое, и внутри от этого стало самую малость твёрже. — Боярин Веверин сказал, как приедет, сразу дело поставим. А он приедет. Он слово держит. Я на Совете сам видал, какой это человек.
— Челове-ек! — Аграфена аж задохнулась. — Видал он! Это он тебя видал, дурня доверчивого! Сидел там, поди, глядел по рядам, у кого глаза поглупее. Пятнадцать дворов охмурил, деньги собрал, и поминай как звали! А слыхал, что люди-то сказывают? Воюет он! На него полки наёмные ходили, цельное войско! Его, может, в живых давно нету, боярина твоего, а ты тут с ведром обнимаешься!.. — Она вдруг села на край телеги и зло, горько, заплакала. — Ох, дура я, дура… Маменька говорила, не ходи за Засекина, квёлый он. Не слушала. Люди мужей как мужей нашли, а мой блаженный… Под старость лет по миру пойдём, с сумой, вот попомни моё слово…
И вот тут Ерёме, как всегда, стало нечем дышать.
Орущую Аграфену он умел пережидать. Втяни голову и стой, всё пройдёт. А плачущую не умел. Плачущая Аграфена разбирала его на части быстрее всего, потому что он её любил. Дуру свою громкую тридцать лет как любил, и дочек-сорок любил, и от бабьих слёз у него внутри всё обрывалось. Хотелось немедленно всё продать, вернуть, отменить, лишь бы не плакали.
— Ну, Груша… ну что ты… — Он топтался рядом и гладил её по плечу. — Не плачь. Приедет боярин. Вот те крест, приедет. И заживём. Ты только погоди чуть. Погоди, а?
— Годи не годи… — Аграфена высморкалась в передник и встала. Туча сошла, осталась усталая злая баба. — Ссуду по осени отдавать, Ерёма. Рожью отдавать, а рожь ты продал. Вот и весь сказ. — Она оглядела двор, телеги, медь и махнула рукой. — Складывай приданое своё, жених. Девки, за мной. Нечего тут стоять, на срамоту глядеть.
И ушла. Дочери поплыли следом, оглядываясь на отца с осуждением и жалостью разом, причём Веруша ухитрилась оглянуться дважды.
А Ерёма остался при своей меди.
Он достоял приёмку до конца. Всё сверил, за всё расписался, напоил возчиков квасом и определил их на ночлег. Потом до самых сумерек перетаскивал медь в амбар, на подклады, под рогожи, устраивая каждую вещь, как дитя в люльку. Змеевик нёс на вытянутых руках, боясь дохнуть.
Уже в темноте, заперев амбар на два замка, он пошёл не в дом, а к дальнему сараю. К чанам.
Тут было его царство, и тут никто не пилил. Брага в чанах сыто дышала. Ерёма поднял холст и понюхал. Дух стоял правильный, хмельной, забористый. Ровно такой, как прописано в письме. «Как забродивший квас, только злее». Он всё сделал по письму. Всё до буквы. Медь приехала. Место под огневое дело подготовлено, песок навожен, вода подведена. Осталось чтобы рыжий боярин, на которого он поставил, оказался жив и сдержал слово.
— Приезжай уже, боярин, — сказал Ерёма Гаврилыч чанам, темноте и майским звёздам. — Христом-богом прошу. Приезжай.
* * *
Утро у Ерёмы начиналось затемно, и это был его час.
Дом ещё спал. Он выходил во двор по холодку, крестился на светлеющий восход и шёл обходом проверять своё добро. Амбар с медью — замки целы, рогожи сухи. Навес над расчищенным двором — песок навожен горкой, бочки с водой полны, как велено в письме. А потом дальше, за огороды, к дальнему сараю, где дозревало самое главное.
Чаны встречали его дыханием.
Он теперь различал их по голосам, как скотину. Первый чан, самый старший, отбродил и стоял тихий, только вздыхал изредка, по-стариковски. Второй с третьим сипели ровно. Четвёртый дображивал бурно, молодо, и поверх сусла у него ходила шапка. Пятый был заложен последним и ещё только распевался. Ерёма поднимал холсты, нюхал, слушал, где надо — доливал сыты, помешивал веслом, и делал всё это с бережной важностью.
Письмо — инструкцию он знал наизусть.
Оно лежало за пазухой, в тряпице, читаное столько раз, что на сгибах протёрлось до дыр, и Ерёма латал его подклейкой. Писано оно было рукой боярина Веверина, с рисуночками по полям. И было в нём всё: как ставить сусло и на чём, как узнать, что брага дошла («вкус злой, кислый, сахару не слыхать, значит готова»), как беречь от уксусного скисания, чем накрыть чаны. В конце стояло: «Сделаешь по писаному — половина дела твоя. Остальное сделаю сам. А. В.»
«Половина дела твоя».
Ерёма эти три слова перечитывал чаще молитвы. Ему сорок восемь лет, и за все сорок восемь никто не писал ему, что половина дела — его. Отец, царствие небесное, говорил «не лезь, испортишь». Аграфена говорила… Аграфена много чего говорила. А тут — боярин, при котором Государь за стол садится, — писал ему, Ерёме, как ровне-мастеру.
— Дядька Ерёма! А, дядька Ерёма!
Через жерди огорода лез Фимка — пастушонок, двенадцать годков, вихры в разные стороны. Стадо его паслось тут же, за ручьём, и Фимка повадился к чанам с самой закладки. Сперва подглядывал из-за угла, потом был пойман, накормлен и приставлен к делу — таскать воду и глядеть за холстами от птицы.
— Чего орёшь, оглашенный. Брагу перепугаешь.
— А она пужливая, что ль? — Фимка немедленно сунул нос под холст четвёртого. — Ух, бурлит! Дядька Ерёма, а она чего бурлит? Там кто?
— Дрожжи там работают. Малые жители, глазу не видные. Сахар едят, а взамен дух хмельной дают да пузырь. Вот пузырь и бурлит.
— Малые жители… — Фимка поглядел на брагу с новым уважением. — Как домовые, что ль?
— Вроде того. Только домовой ленивый, а эти работящие. — Ерёма прикрыл холст. — Ты вот что, работник. Возьми ведро да натаскай в кадку у навеса, вчерашнюю птица расплескала… И это. Помнишь, чего высматривать?
— Помню! — Фимка вытянулся. — Обоз со стражей! Как пыль на туровской дороге — так бегом к тебе, хоть днём, хоть ночью! Дядька Ерёма, а боярин — он какой? Правда, что рыжий весь?
— Рыжий.
— А правда, что он на войне цельный полк один поварёшкой?..
— Брехня. — Ерёма подумал и честно добавил: — Наверное. Иди воду таскай.
Фимка ускакал с ведром, а Ерёма остался у чанов — и позволил себе помечтать.
Мечталось ему просто, по-хозяйски. Вот приезжает боярин. Вот ставят они медь — Ерёма в мечтах уже знал, куда какой котёл, потому что сто раз расставил в уме по чертежу. Вот идёт из змея первая струйка — какая она? В письме писано «чистая, как слеза, но крепкая и злая». Вот выходит товар, и едет товар в столицу, и возвращается серебром. Ссуда закрыта. Аграфене — платок южный, вдвое больше против мещерского. Девкам приданое, да такое, чтоб Крутицкие сами сватов заслали… А люди — люди пусть тогда сказывают. Пусть сказывают: у Засекиных-то, слыхал? Дело! Каких на Севере нет!
— Ерё-ома! — донеслось от дома. — Долго тебя ждать⁈ Каша стынет! Чаны не денутся никуда, чай не невесты!..
Ерёма вздохнул, оправил тряпицу с письмом за пазухой и пошёл к дому.
День начинался обыкновенно.
* * *
Мещерский приехал в воскресенье, к обеду, по-соседски.
Сосед он был не ближний, вёрст двадцать, а только с самого совета зачастил. То по дороге завернёт, то за делом каким. Аграфена гостю всякий раз расцветала — Мещерский был обходителен, вёл беседу тонко, хвалил хозяйкины пироги и умел, поджав губы, посочувствовать так, что после его сочувствия хотелось удавиться.
Обедали в горнице, парадно. Аграфена выставила лучшее, девки сидели по струнке, в новом — при госте «перешитое» куда-то делось само собой, — а Мещерский кушал неторопливо, вёл речи о видах на урожай и до дела добрался только к киселю.
— А что, Ерёма Гаврилыч, — сказал он, отирая усы платочком, — правду ли люди бают, будто тебе из столицы посуду привезли? Медную, говорят, три воза?
— Привезли, — сказал Ерёма и подобрался.
— Стало быть, не брехня. — Мещерский покивал с сокрушением, будто ему подтвердили дурной диагноз. — Скажи ты мне… Ты мужик добрый, я тебя не первый год знаю, отца твоего знал, хозяин ты справный. Ну вот куда ты, голубь, полез, а? В это… — он пошевелил пальцами, — в винокурение это заморское. Слово-то какое, прости Господи, — сик-ндикат.