* * *
У Голубцовых прошло хуже.
Марфа примчалась наутро злая, красная и с воинственным блеском в глазах.
— Не пускает! — заявила она с порога. — Говорит, я болтливая и от меня в дороге одна беда!
— А ты?
— А я сказала, что поеду с тобой, потому что твой батюшка даёт охрану, а моему батюшке от этого никакого убытка. — Марфа плюхнулась на лавку. — Он подумал и сказал, что это, пожалуй, разумно, и что он всегда знал, что у меня где-то есть голова.
— И всё?
— Не всё. — Марфа помрачнела. — Он спросил, зачем мы едем. И я сказала.
Наталья насторожилась.
— Что сказала?
— Правду, — сказала Марфа с достоинством. — Что мы будем делать листовки для Синдиката, и что нам нужны резчики, и что я его буду просить, чтоб он дал своих.
— И⁈
— Он смеялся, — сказала Марфа мрачно. — Наташ, он смеялся минуты две. Потом позвал маменьку и рассказал ей, и они смеялись вместе.
Наталья села рядом.
— А потом?
— А потом он спросил, кто за это платить будет.
— И что ты сказала?
— Я сказала, что Синдикат.
— А он?
— А он перестал смеяться, — сказала Марфа. — И сказал: если Синдикат заплатит, я тебе хоть всю мастерскую отдам. И велел привезти бумагу от Веверина с печатью.
Наталья медленно повернулась к Ольге, которая сидела у окна и, разумеется, рисовала.
— Оля, — сказала она. — Нам нужна бумага с печатью.
— У нас её нет.
— Я знаю, что у нас её нет!
— Значит, надо будет попросить, — сказала Ольга спокойно.
— У кого?
— У Веверина, разумеется.
Наталья представила себе, как она подходит к Веверину посреди варницы и просит бумагу с печатью на дело, которого он не заказывал, и о котором не знает, и о котором она сама узнала сегодня.
— Ой-ё, — сказала она.
— Вот именно, — подтвердила Ольга.
Ольгу отпустили без разговоров, и это Наталью почему-то задело.
— И что, совсем ничего не сказали? — допытывалась она.
— Батюшка сказал: поезжай.
— И всё?
— И ещё дал денег.
— Денег⁈
— Немного. — Ольга пожала плечами. — Он спросил, буду ли я там рисовать. Я сказала, что буду. Он сказал: тогда возьми хорошей бумаги, эта твоя серая никуда не годится, и дал денег на бумагу.
Наталья посмотрела на неё с завистью, которую даже не пыталась скрыть.
— Оля, у тебя прекрасный батюшка.
— У меня равнодушный батюшка, — сказала Ольга и перевернула лист. — Это разные вещи, Наташа. Твой тебя допрашивал, потому что ему не всё равно.
Собирались в ночь, и дом стоял на ушах до третьих петухов.
Глашка укладывала так, будто барышня отбывает на войну и обратно её не ждут. Сундук с платьями, короб с обувью, узел с бельём и ещё один узел с чем-то, о чём Наталья предпочла не спрашивать, потому что Глашка сказала «на всякий случай».
— Глашка, мы едем на неделю.
— Мало ли, барышня.
— Что «мало ли»?
— Дык всякое. — Глашка запихивала в короб третью пару туфель. — Вдруг там на болоте живут. Или медведи.
— Какие медведи, там боярская вотчина!
— У боярской вотчины медведи ещё злее, — сказала Глашка непонятно и уложила четвёртую пару.
Наталья махнула на неё рукой и села за стол.
У неё было своё дело, поважнее туфель. Она обмакнула перо и посмотрела на чистый лист.
«Александру Владимировичу Веверину», — написала она.
Посмотрела. Зачеркнула.
«Александр Владимирович, здравствуй».
Тоже зачеркнула, потому что вышло так, будто она к нему в гости просится.
«Александр Владимирович! Мы придумали дело».
Это она зачёркивала трижды, и каждый раз по-новому.
К полуночи перед ней лежало четыре испорченных листа, а бумага в столице стоила столько, что маменька за такое убила бы. Наталья свернула их, спрятала в сундук поглубже, чтоб Глашка не нашла и не проболталась, и легла.
Ничего, подумала она, натягивая одеяло до подбородка.
Приедем — сама всё скажу.
Так даже лучше. Письмо можно не дочитать и бросить, а от живого человека посреди двора никуда не денешься.
С этой прекрасной мыслью Наталья Сергеевна Воронцова и уснула, а через три часа Глашка трясла её за плечо, потому что во дворе уже запрягали.
Глава 7
Я проснулся до света — привычка, выработанная за две жизни.
Гришка спал рядом, уткнувшись мне в бок. Во сне он хмурился и шевелил губами — считал, наверное. Я подоткнул ему одеяло, и он, не просыпаясь, сказал строго:
— Двести пятьдесят.
— И ещё чуть-чуть, — согласился я.
Он почмокал и повернулся лицом в подушку.
Я оделся и вышел на двор.
Двор стоял серый и тихий. У сенного сарая владычник на карауле кивнул мне, не двигаясь с места. Пахло росой, дымком и лошадьми. А над рощей, где варница стоит, небо снизу подсвечивалось рыжим.
Демьян уже топил.
Я дошёл до ключа по мокрой тропе. Печник сидел на корточках перед топкой и кормил её щепой. Закидывал по одной и глядел, и слушал.
— Ты спал вообще?
— Спал, а как же. — Он не обернулся. — До петухов тут посидел, потом сходил, лёг, полежал, послушал, как в доме храпят, и вернулся. Не спится мне при ней, Александр Владимирович. Она первую ночь одна стоит, мало ли чего.
— Чего, например?
— Ну мало ли. — Демьян подложил щепку. — Осядет неровно. Шов поведёт. Она ж живая пока, раствор в ней ходит. Это потом она камнем станет, а сейчас она как жеребёнок — оставь одного на ночь, он обязательно себе чего-нибудь сломает. Или сожрёт, чего не надо.
— Печь-то что сожрать может? — улыбнулся я, но понимал его прекрасно.
— Печь? — Демьян наконец повернулся, и по лицу было видно, что я спросил глупость. — Печь, милый мой, всё может. Ты вот спишь, а в неё сырость натянуло. Или мышь в поддувало залезла, свила там себе — а ты потом топишь и думаешь, отчего тяга дурная. Я в Вольном Граде одному купцу трубу перебирал, так там галка целое хозяйство устроила, с ложкой. Откуда ложка — до сих пор не знаю.
— К полудню просохнет?
— К полудню звенеть будет. Постучишь — она тебе как колокол ответит. — Он поднялся, отряхнул колени и посмотрел на печь с гордостью, которую даже не прятал. — Ты иди поешь, Александр Владимирович. Ты мне с утра не нужен, ты мне нужен, когда рассол пойдёт. А то стоишь над душой, как дед. Мне одного деда хватает.
— Дед где, кстати?
— А вон, в ларях сидит с рассвета. Ходит от ларя к ларю и пробует. Наберёт в горсть, подержит, сплюнет, головой покачает — и к следующему. Как жених на смотринах, ей-богу.
Дед обнаружился у второго ларя. Он стоял, опершись на палку, и смотрел на воду с таким недоверием, будто солнце с запада встало.
— Ну? — сказал я.
— Чего «ну»? — Он не обернулся. — Ходишь тут, нукаешь. Крепчает твоя вода, вот чего. Со вчерашнего крепчает, я разницу языком слышу, у меня язык на рассол верный, я им всю жизнь пробую. — Он зачерпнул, подержал во рту, сплюнул и покачал головой. — Стоит себе, зараза, и крепчает. Без дров и огня. Задаром. — Он повернулся ко мне, и в глазах у него была самая настоящая обида. — Я, боярин, семьдесят лет прожил. Из них полсотни я дрова к варнице возил. Зимой возил, по пояс в снегу возил, лошадь у меня в овраге ногу сломала — я сам возил, на себе. А оно, выходит, вот как можно было. Корыто насмолил и жди.
— Зимой мороз то же самое сделает. Даже быстрее, потому что ночью вода плохо испаряется. Ночью прихватит, утром лёд снял — рассол крепче стал.
— И мороз, стало быть, на тебя работает.
— И мороз.
— Тьфу. — Дед переставил палку. — Слышь, боярин, а чего-нибудь в этом деле по-старому останется? Или всё, что я умел, — всё псу под хвост?
— Лопата останется. Соль снимать, как снимал, рука нужна твоя. Просто дурь из дела уйдёт, чтобы на пупу не тащить всё, а ремесло останется.
— Дурь, — повторил Спиридон с чувством. — Ну-ну. Иди ешь, боярин, вон в доме гремят уже. К полудню приходи. К полудню и поглядим, у кого тут дурь, а у кого ремесло.