— Ну, — сказал я жиле, — не дёргайся.
И повёл иглу.
Первый раз я сунулся мимо — Радко чуть дёрнул край раны, и игла пошла не туда. Я выматерился под нос, но гридни промолчали. Вынул, примерился заново. Нырнул иглой прямо под жилу, обошёл её снизу и вывел нить с другой стороны надрыва.
— Держи, — бросил я Радко, перехватывая концы суровой нитки. Я стянул их и завязал узел, перетягивая жилу целиком, как перевязывают попку у туго набитой домашней колбасы — прости, Ждан, других сравнений моя голова не держит. Кто бы мне сказал в той жизни, что мне придётся человеку жилы перевязывать, я бы ему в рожу плюнул, ей-богу.
— Митька, лей.
Рубиновый пошёл на узел. Я досчитал до двадцати, глядя на перетянутую жилу. Не кровила.
— Радко, отпускай края. Дед — ремень на ноге, ослабь на четверть, только на четверть.
Дед открутил палку. Я смотрел на узел, и все смотрели на узел. Тёмное не пошло.
— Ещё четверть. Нога наливалась — белизна сходила, розовое поднималось от колена вверх. Жила под узлом надулась, набухла кровью, но узел держал намертво. Не текло.
— Снимай совсем.
Дед размотал ремень. Ждан во сне длинно выдохнул — будто и до него, спящего, дошло, что ногу отпустили.
Дальше было попроще. Оба отверстия мы промыли и я стянул их стежками. Затем сверху рубиновый, холст, повязка с валиком. Всеволод отпустил колено, только когда я сказал «всё».
— Вроде бы всё. Если заражение не пойдёт — жить будет. А то что нитки внутри, так это ничего. У нас половина так. Кто с нитками, кто с железом.
— Лучше так, чем на тот свет, — буркнул я. — Один бес лежать ему седмицу. Железный корень в питьё, и пусть скажет спасибо Митьке.
— Мне-то за что? — обалдел Митька.
— За ремень, который ты перекладывал. Не переложил бы — он бы без ноги остался.
Митька посмотрел на свои руки. Руки были в рубиновом по локоть, и он вдруг шмыгнул носом — раз, другой — и торопливо отвернулся к холстам.
Радко над столом разглядывал мой шов на жиле.
— Зверюга ты, повар, — сказал он наконец с уважением. — У нас так ровно не шили.
Ждана унесли в дом на попоне, а Митька уже стоял у стола со списком.
— Дядька Александр, ещё Семён с плечом. И у Кочерги над ухом рассечено, я залил, но края торчат. И дружиннику одному щёку до зубов пропороло, он спит вон под телегой, я тряпку примотал…
— По порядку понесём. Семёна первого.
Семёна принесли спящим — он свалился после боя у своей телеги, так у телеги и спал. Когда его взгромоздили на стол, даже не сбил дыхания. Повязку Митькину я срезал: рубец поверху схватился, а понизу края разошлись на палец.
— Этого просто шьём. Тут неглубоко, вроде. Радко — края. Митька — рубиновый.
Рука пошла сама. По спящему шить оказалось не так уж трудно и спокойно, стежок к стежку, никто не орёт и не рассуждает про баб. Милош навис над столом и следил за иглой, не отрываясь.
— Часто кладёшь, — заметил он. — Мы через палец шьём, а ты вон как. Зачем густо?
— Реже стянешь — края гулять будут, рубец выйдет широкий и кривой. А густо стянул — срастётся в нитку. Через год не найдёшь, где было.
— Так то ж красота одна. На кой солдату?
— Мышца, Милош, это тебе не холстина. Там волокна. Широкий рубец на плече — это плечо, которое к дождю ноет и замах держит хуже. Это как шов на сапоге: кривой шов — сапог жмёт.
Милош посмотрел на своё предплечье — там у него белела старая широкая отметина — и промолчал. И следующий стежок проследил ещё внимательнее.
Кочергу шить не пришлось — там я просто повязку наложил, пропитанную эликсиром. А вот с дружинником и его щекой пришлось повозиться. Мужики сказали, что щёку шьют изнутри и снаружи, поэтому провозились мы с ним дольше, чем со Жданом. Рот не бедро. Ему им есть потом.
К концу этой щеки счёт, который тикал во мне с самого пузырька, пошёл на последние деления.
Я понял это, когда день вокруг начал темнеть по краям. Темнело у меня в глазах. Руки пока держали, и я гнал последние стежки, уже зная, что впритык.
— Всё. — Я завязал узел, отложил иглу и услышал собственный голос издалека. — Митька. Через два часа… всем повязки сменишь, рубиновым… не лей помногу, тонким слоем…
— Дядька Александр, вы сядьте.
— Сяду…
Я дошёл до лавки у стены — двор качался, как палуба, — и сел. Гридни у стола молчали и смотрели на меня. Радко что-то сказал, я не разобрал что. Спросил, наверное. Что-то важное спросил — я по лицу видел, что важное, и я даже знал, что отвечу «да», вот только губы уже были не мои.
Солнце стояло над крышей амбара, жёлтое и тёплое.
На нём я и вырубился.
Глава 14
Сначала был потолок.
Я смотрел на него долго, не понимая, что это потолок, потому что смотреть и понимать оказались двумя разными работами, и вторая пока не шла. Голова весила пуд. Во рту стояла пустыня. Тело лежало чужое, взятое где-то напрокат вместе с чугунной головой, и на попытку пошевелить пальцами отозвалось не сразу и нехотя.
Зато Система ждала.
Она, видимо, ждала всё это время, и стоило мне разлепить глаза, обрушила на моё несчастное сознание все что можно.
Массовое применение тактического шедевра «Эпицентр Шторма»: 40 человек, оборонительный бой против превосходящих сил. Опыт: +2200
Полевое лечение при критическом статусе цели: остановка кровотечения, извлечение инородного тела, восстановление сосуда. Цель выжила. Опыт: +1900
Тактическое руководство обороной: победа. Опыт: +900
Достигнут 23-й уровень Дарования
Получено очков улучшения: 2
Всё это лилось и лилось, я лежал под этим водопадом с чугунной головой и пересохшим ртом и думал: тише, ради всего святого, у меня внутри и так звонит.
Система не слышала. У Системы был праздник.
Получен пассивный навык: «Твёрдая Рука»
Мелкая моторика не деградирует под воздействием усталости, страха и истощения
Я вспомнил, как над жилой у меня плясали пальцы. Что ж. Спасибо. Теперь не запляшут — хотя лучше бы мне никогда не проверять.
А потом окна погасли и в темноте за ними осталось одно.
Окно это было янтарным. Свет в нём стоял густой и тёплый, как в меду на просвет, и шёл он из той части Древа, куда я давно перестал заглядывать. Из запечатанной ветви, от которой мне была видна одна надпись снаружи, как вывеска над запертой лавкой.
Печать сходила у меня на глазах.
Условие выполнено: Шедевр, созданный в час смертельной угрозы. Жизнь, спасённая собственными руками
«След остаётся у того, кто творил, когда всё рушилось»
Открыта Янтарная ветвь
Я лежал и не дышал.
Ветвь разворачивалась неторопливо, как свиток в руках у писца, знающего себе цену. Проступила «Ароматическая Доминанта» — старая знакомая, та самая вывеска. За ней, глубже, теплились ещё узлы, но их Система прятала в янтарной мгле. Значит, не дорос ещё смотреть. Она всегда умела дразнить.
Зато один узел она вынесла к самому свету.
Наследие
Передача рецепта ученику без потери качества. У принявшего открывается искра Дара — на один рецепт
Стоимость: 5 очков улучшения
Я перечитал это трижды, и с каждым разом тишина во мне делалась больше.
Искра Дара. У принявшего.
Система жила во мне одном. Я варил, лечил, создавал блюда и эликсиры, но всё это шло через мои руки и я давно принял это как устройство мира. Это как свет в закрытом фонаре. Сколько ни свети, фонарь один, и если фонарь разобьётся — наступит темнота.
А теперь в фонаре прорезалось дверца.
Живая искра в чужом человеке, навсегда. Матвей. Тимка. Гриша. Макар. Лица перебрались сами, как ключи на кольце, и я запретил себе выбирать. Рано ещё. Пять очков надо, но помимо них система наверняка захочет еще что-то.
Сейчас у меня было шесть очков, и на них имелись планы, отложить которые я не мог.
Слово, данное Радко, надо держать.