Я сел на телегу, открыл свои запасы, и рассмотрел всё, что было. Я перебирал их руками, проговаривая вслух, чтобы удержать порядок в тяжелеющей голове.
Ясный Взор, два пузырька. Последние. Зрение, реакция — не то. Мне не смотреть, а простоять надо.
Паста Сердце-ягоды, полбанки. Не то. Сердце пока своё.
Железный корень, порошок. Этот потом подойдёт. Ждану, кровь после такого надо отстраивать заново. Отложил.
Каменный — не то. Змеиный — не то. Соколиный глаз — не то, всё не то…
Бодрящий.
Я глянул на тёмную вытяжку в толстом стекле, поднял пузырёк к вечернему свету и посмотрел на него, как на ростовщика, к которому всё-таки решил идти.
Бодрящий корень не снимает усталость. Он её занимает у завтрашнего дня, под людоедский процент. А при откате Шторма, который уже стоял в дверях, процент выходил двойной. Корень не отменит мои часы тьмы — он их отсрочит и добавит сверху. И выбираться из этой тьмы я буду, как из колодца по скользкой верёвке.
Но выбирать не приходится. Мужика надо спасать.
Я выдернул пробку зубами.
— Ваше здоровье, — сказал я пузырьку и выпил половину вытяжки. Вообще её не положено употреблять именно так. Только в составе эликсира, но выбора нет.
По жилам продрало горячей щёткой. День вокруг стал резким и звонким. Руки вернулись. Где-то в глубине, за этой одолженной бодростью, уже щёлкали костяшки: счёт пошёл, и счёт будет страшный.
Полтора часа у меня есть. Может, два, если повезёт.
— Митька!! — Я спрыгнул с телеги, и земля приняла меня твёрдо. — Дед! Сюда, оба! Работаем!
* * *
Ждана перенесли во двор усадьбы, на свет.
Стол собрали за минуту: козлы от холстин, две доски сверху, доски накрыли чистой тканью. Я бы предпочёл кухню — там печь, там привычно, — но в доме темно, а мне нужен был свет. Солнце пока стояло высоко.
— Митька. Бегом в дом. Ищи любую иглу, но лучше кривую, сапожную. Понял? Нитки шёлковые тоже тащи. У мамки твоей должны быть где-то. Бери самые тонкие, какие найдёшь. И холстов чистых охапку.
— Понял!
— Дед. Печь разжигай быстрее, котёл малый на нее и воды туда немного, чтобы закипела быстрее. Как закипит — скажешь.
— А чего сказывать, я тебе её кипящую принесу.
— Нести не надо. В ней надо будет кипятить все, чем работать будем.
Дед ушёл к печи, а я оглядел княжеских гридней, стоящих вокруг стола. Рядом ошивался Всеволод, с тревогой глядящий на раненого.
Радко склонился над Жданом. Тот спал — взвар выключил его вместе со всеми, прямо на телеге. Дышал он ровно. Нога с ремнём выше раны лежала на подложенном седле.
— Это кто ж его так перетянул? — спросил Радко. — Грамотно легло. И переложено, гляжу, — след от первого ремня вот он, выше.
— Я командовал, Митька перекладывал. Ремень нельзя держать на одном месте долго — под ним мясо мрёт. Пол часа постоял — перекладываешь чуть выше или ниже.
— Это где ж так учат?
— На кухне.
Радко поднял на меня глаза.
— На кухне, — повторил я. — Окорок вяжешь шпагатом — если перетянуть в одном месте, мясо под ниткой чернеет и портится. Мышца — она и у свиньи мышца.
— Стало быть, ты его как окорок…
— Стало быть, так.
Милош хмыкнул. Радко же смотрел очень внимательно и думал. Молодец, мужик, тут же соображает и учится, чтобы потом применить.
— А кровь? — спросил третий гридень, молодой, с рассечённой бровью. — Кровь-то тёмная шла, мне сказывали. От тёмной уходят.
— Уходят, когда её выпускают. А если жилу пережать выше раны — не уходят. Тёмная кровь тем и хороша, что идёт лениво. Её можно остановить. Вот если бы алая била, толчками…
— Знаем, — сказал Радко коротко. — Видали алую.
— Ну вот. Алую можно удержать, если рану зажать моментально и держать. С темной проще.
Прибежал запыхавшийся Митька с коробом и холстами через плечо. Я разобрал добычу на попоне. Игла была кривая, дугой — шорницкая работа, кожу тянуть. У Панкрата тогда была такая же, но потоньше. Я тогда смотрел во все глаза, как он шьёт. Значит, годится.
— Всё в кипяток, — сказал я. — Иглу, нитки, нож, щипцы. И руки все моем по самый локоть с щелоком. Все моют, кто помогать мне будет.
— Кипяток-то зачем? — Милош взял иглу, повертел. — Мы завсегда так: нож прокалил, иглу прокалил и шьёшь.
— И как заживает?
— Ну как. Горит недели две, гноится. Потом либо зарастёт, либо худо.
— Вот затем и кипяток. Чтобы не «либо». Грязь в ране — это и есть твой гной. Нет грязи — нет гноя. Рана грязи не прощает, она как молоко: капля дряни — и всё скисло.
Милош посмотрел на иглу, на меня, пожал плечами и понёс всё к котлу. Спорить не стал. Солдат — он против глупости спорит, а против порядка нет, порядок он уважает.
Пока они кипятили, а мы мыли руки, Митька резал холсты на полосы и складывал стопкой, уже без команды — научился за день.
— Боярин. — Радко вымыл руки и теперь стоял, держа их перед собой на весу, как я показал. — Спрошу, пока не начали. Ты это делал когда-нибудь?
Врать ему не имело смысла, да я и не собирался.
— Стрелу не доставал. Я повар, а не лекарь. Стрелы ваше дело, вы их доставали больше моего. Жилу подшивать — видел раз как кожу шьют. Даже помогал, когда князя шили.
— Всего раз, — повторил Радко.
— Именно так.
Он помолчал, глядя на спящего Ждана.
— Ну, — сказал он. — Один раз видал — уже хорошо. Мы все так — шили как придётся. Так что на равных будем. Командуй, боярин.
От колодца, не повышая голоса, заговорил Всеволод:
— Радко. Ты у меня стрелы из людей таскал раз двадцать?
— Поболе, государь.
— Вот стрелу — ты. Остальное — как Сашка скажет. — Всеволод отлепился от колодца и подошёл к столу. — А я подержу, где велят. Руки мыть с щёлоком?
— С щёлоком, государь, — сказал я.
Он пошёл к бадье, и стал мыть руки. Трое гридней смотрели на это со странным выражением, а Митька — с открытым ртом, пока дед не растормошил его, чтоб резал холсты дальше.
Начал Радко.
Он ощупал бедро вокруг обломка и сказал, не поднимая головы:
— Наискось сидит. Неглубоко. Наконечник вон он, под кожей с той стороны прощупывается. — Он глянул на меня. — Тянуть назад нельзя, боярин. Гранёный вроде, а вроде и нет, не видать. Ежели с зазубриной — всё мясо назад выворотит.
— Значит?
— Значит, насквозь. Надрезать над наконечником, дотолкнуть, отломить — и древко назад выйдет чистым. Мы так завсегда делали.
— Работай.
Радко взял из кипятка нож, перехватил горячим через холст, и надрезал кожу над бугорком наконечника. Ждан не шевельнулся, спал из-за отката очень крепко. Только дыхание сбилось и выровнялось.
— Милош. Толкай.
Милош упёрся в обломок древка ладонью и плавно, всем весом подал вперёд. Под кожей двинулось, из надреза показался наконечник.
— Гранёный, — с удовольствием сказал Радко. — Повезло мужику. Щипцы.
Щипцами он взялся за наконечник, свернул его с древка и отложил на холст. Потом потянул древко назад, из раны, и оно вышло, оголяя отверстие.
— Всё, — сказал Радко. — Твоё время, боярин.
Из обоих отверстий пошла кровь — из входного гуще.
— Митька. Рубиновый — лей во входную, прямо в дырку, не жалей. Дед — холсты. Государь…
— Тут я.
— Ногу под коленом. Прижать к столу и держи крепко. Он спит, но дёрнуться может, тело своё дело знает.
Всеволод положил обе ладони Ждану под колено и налёг.
Я взял иглу.
Она была кривая, толстая, с шёлковой ниткой в ушке. Панкрат тогда работал короткими стежками, поддевал дугой снизу, выводил на себя. Я помогал — придерживал края, промакивал, смотрел. Смотреть не шить. Сейчас проверим, умею ли остальное.
— Радко. Края входной разведи — двумя пальцами, вот так. Мне жилу видеть надо.
Он развёл. Митька плеснул рубинового, кровь на миг смыло, и я увидел тёмный тяж в глубине, с косым надрывом по боку. Вена была надорвана совсем немного. Стрела прошла рядом и зацепила краем. Повезло второй раз за день. Осталось перехватить её ниткой. Мне ещё Панкрат говорил, что атк делают. Да, вена будет не рабочей, но лучше так, чем смерть. Благо заживляющий эликсир есть. Без него было бы опасно. Нить хоть и прокипячёная, но оставлять ее в теле это риск нагноения.