Литмир - Электронная Библиотека

— Гляди, — сказал Ерёма Гаврилыч.

Он развернул её к струе и встал рядом:

— Гляди, Груша. Вот моё дело. Вот куда рожь ушла, и лён, и ссуда. Такого по всей державе нет — а у нас есть. У нас, Груша. Я… — он набрал воздуху, как перед прорубью, и сказал свои три слова, глядя ей в лицо: — Я был прав.

Стало очень тихо. Струйка звенела о глину.

Аграфена Тихоновна поглядела на струю. На корчагу. На прямого, сияющего мужа.

И поджала губы.

— Прав он был, — сказала она негромко, но голос у неё был выучен на дальний бой, и услышали задние ряды. — Люди добрые, полюбуйтесь: прав! Бражку в трубку перелил — вот и вся правота. — Она повела плечом, сбрасывая его руку, и оглядела мужа с головы до ног, медленно и брезгливо, как пьяного у чужих ворот. — Корчмарь. Тридцать лет за боярином жила, а дожила — муж при кабацком деле. С пастушатами да с печниками, в саже, при браге. Дочерям что женихам сказывать? Что батюшка у них — бражник? Тьфу. — И она прицельно плюнула, мужу под ноги, на его дело, при всей округе. — Срамота. Хоть из дому беги.

Ерёма Гаврилыч гас. Я видел, как это происходит, — как из человека, по вершку, выходит всё, что он собирал в себе, и плечи едут вниз, в привычную сутулость.

До этого я молчал. Мне это чужой дом. Только вот струя за моей спиной звенела о глину, а человек, который её добыл, гас на глазах у людей. При этом баба, не поднявшая для этого дела и пальца, плевала ему под ноги. Прилюдно топчут — прилюдно и отвечают.

— Худые из тебя весы, хозяйка, — сказал я.

Аграфена обернулась, набирая воздух, но я не дал ей и полвздоха:

— Взвесила ты громко, да гири у тебя краденые. Муж твой один поднимал дело, какого в державе нет. И там, где моя роспись молчала, он решил своей головой, и решил верно — на это не всякий мастер годен. А ты ему за всё это — плевок под ноги. Так запомни, Аграфена Тихоновна. Это дело казённое, государем одобренное, и людей, что его умеют делать, в державе двое — я да твой муж. До жатвы сюда встанут купеческие обозы в очередь, и приданое твоим дочерям пойдёт вот с этой самой «срамоты». Вот тогда нынешний свой плевок и вспомнишь. И дай тебе Бог сгореть со стыда — потому что больше, гляжу, гореть в тебе нечему.

Аграфена Тихоновна побелела, пошла красными пятнами от шеи, открыла рот — и тут от ворот пропел ласковый голос:

— Ба-а! Да у вас никак праздник, соседушки! А я думаю — что за народ у Засекиных, не пожар ли, дай, думаю, заверну…

В распахнутые с утра ворота въезжал на каурой кобылке Мещерский — свежий, в добром кафтане, с улыбкой на всё лицо. Взгляд его плыл поверх толпы благодушно, а сам цеплял всё подряд: куб, корчагу, гридней у телег, меня.

И Аграфену Тихоновну как подменили.

Красные пятна сошли в одно мгновение. Она оправила повойник, всплеснула руками — и поплыла навстречу гостю через весь двор, радушная, помолодевшая лет на десять:

— Аристарх Игнатьич! Батюшка! Вот радость, вот гость дорогой! — И через плечо, мужу, звонко, на всю толпу, с торжеством человека, предъявляющего последний довод: — Вот, Ерёма Гаврилыч! Гляди, коли глаза есть! Вот как хозяева живут! Человек — хоть сейчас в столицу: и двор в достатке, и себя блюдёт, и в саже по сараям не возится! Вот с кого пример брать!..

Мещерский спешивался, кланялся, рассыпал что-то про хозяюшку-красавицу и про то, что мимо такого двора грех проехать. Ерёма у трубки стоял серый.

А я вдруг поймал взглядом Фимку.

Фимка стоял у бочек, на посту своей огневой службы, — только на огонь он не смотрел. Он смотрел на Аграфену Тихоновну и Мещерского — как она плывёт к нему через двор, как он кланяется ей с седла, — и лицо у пацана было испуганное.

Так смотрят на вещь, которую уже видели однажды — и очень хотели бы развидеть. Поймав мой взгляд, Фимка вздрогнул, побелел и нырнул за бочки.

Так.

А вот это уже интересно.

Глава 23

Первым делом я убрал с пожара Ерёму.

Испуганные глаза Фимки подождут немного — а вот хозяин ждать не мог. Он стоял у трубки серый, смотрел, как его жена милуется с гостем, и что-то в нём доходило до края. Такое я видел на кухнях. Человек у края опасен прежде всего для себя.

— Савва. — Я сказал это тихо, не поворачивая головы. — Забери хозяина. Чаны поглядеть, снасть, что хочешь. Займи руки и не отпускай от себя.

Савва понял с полуслова — он всегда понимал с полуслова. Подошёл к Ерёме, накрыл его плечо лапой и загудел о втором чане, о завтрашней заправке, о том, что брагу пора цедить. Ерёма моргнул, ожил и дал себя увести. У сарая к ним пристроились двое владычников — как бы подсобить, а на деле стеной отгородить. Савва это лучшее решение в данной ситуации. Он монах хоть и боевой.

Теперь гость.

Мещерский уже отлип от хозяйки. Он шёл к навесу лёгким прогулочным шагом, и глаза его работали, потому что так и шныряли по чанам, навесу и всему остальному. У самого куба он потянул носом, заулыбался и протянул руку к шелому — потрогать.

— Руку убери, — сказал я.

Он обернулся. Между ним и кубом уже стояли двое гридней — я заранее повёл подбородком, и Радко поставил их раньше, чем Мещерский договорил своё «ба-а». Стояли они скучно, по-служебному, и от этой скуки веяло холодом.

— Александр Владимирыч! — Мещерский развёл руками, сама сердечность ты гляди. — Не признал сразу, богатым будешь! А я гляжу — что за диво у соседа на дворе…

— Диво, — согласился я. — Только ты, Аристарх Игнатьич, в гости приехал. Вот и гостюй. К столу, на крыльцо, куда хозяйка усадит. А сюда не ходи. Тут дело, и дело не твоё.

Улыбка у него дрогнула, но устояла.

— Как же не моё, батюшка? — Голос стал масленее. — Я же в деле! Я на Совете лист брал, своею рукой. Мы же, почитай, товарищи по Синдикату, мне и поглядеть невместно, что ли…

— Товарищи. — Я подошёл ближе, на шаг. — Тогда ответь товарищу: солод твой где?

— Что?

— Солод. По листу твоему за тобой скупка ячменя, весь запас округи. К этому вот самому делу ты уже должен был начать его готовить. Сколько скупил?

Мещерский моргнул. Раз, другой. Весы в его глазах закрутились в обратную сторону — он пытался придумать, что можно соврать, но быстро понял, что проверить его враньё можно одним гонцом.

— Так я это… — Он хохотнул. — Я, Александр Владимирыч, погодить решил, по-хозяйски. Дело-то новое. Кто ж знал, что у тебя выйдет? Вот теперь-то, своими глазами увидавши, я, конечно, со всей душой…

— Вот, — сказал я. — Об этом и поговорим. О том, где ты годил и с кем. В дом иди, Аристарх Игнатьич. Сядь и жди. Разберёмся.

Отчеканил я жёстко, и именно от этого тона Мещерский начал бледнеть. Он был мужик не глупый. Уже чуял, что приехал не туда, куда собирался, и лихорадочно перебирал в голове, где именно у него горит.

— Да что ж такое… — Он оглянулся на хозяйку, ища опоры. — Аграфена Тихоновна, что ж это гость у вас на дворе, а его этак…

И Аграфену прорвало.

— А это я и спросить хочу! — Она надвинулась на меня грудью, подбоченясь, набирая свою дальнобойную высоту. — Ты кто таков есть в моём дому распоряжаться⁈ Приехал на всё готовое, сарай ему выделили — так он уже и гостей моих строит, и стражу свою расставил, ты глянь на него! Да я тебя!.. Да ты у меня!..

— Рот закрой, — сказал я.

Во дворе стало тихо.

— Рот закрой и в дом иди. Своими ногами, пока провожатых не дал. Гостя своего забери, самовар ему поставь — и сидите оба тихо. Придёт час — позовут.

Аграфена задохнулась.

Она смотрела на меня, и я видел, как в её голове с треском рушится картина мира. Проходимец. Прощелыга столичный, охмуривший её дурня. Человек, которого она селила в сарай и кормила пустой кашей, — этот человек стоял посреди её двора и командовал. И толпа оружных слушалась беспрекословно. И владычники — Божьи люди! — ходили у него по слову. Страшнее всего было то, что никто — ни один человек на всём дворе — не удивился и не вступился.

— Радко, — сказал я, не сводя с неё глаз. — Проводи гостей в дом. У крыльца поставь двоих. Со двора никому не выходить, гонцов не слать, девок с записками не пускать.

55
{"b":"982628","o":1}