Литмир - Электронная Библиотека

Тесто вызвался месить владычник Пров — детина с руками, как лопаты, признавшийся, что в обители три года стоял при хлебне. Замес ему был велен крутой, на одной воде, и Пров месил его на доске так, что доска хрустела. А лепили всей командой. Я показал, как катать колбаску и садить её на шов, притирая пальцем, и тут уж развернулись Гришка с Фимкой — прижимать налепленное пальцами оказалось самым детским делом на свете, и делали они его с полной ответственностью, высунув языки.

— А тесто-то не отвалится? — усомнился Ерёма. — Высохнет и отпадёт.

— Не высохнет, а запечётся. Медь под ним нагреется, и тесто прикипит коркой, как пригоревший пирог к противню. Попробуй потом отдери. У пара изнутри силы немного, корки ему за глаза. А отработаем прогон — корку собьём и налепим свежую, минутное дело. И заметь, хозяин: ни смолы не нужно, ни замазки. В нашу посуду ничего, кроме хлеба, не попадёт. У повара и замазка съедобная

За этим занятием нас и застало явление с крыльца.

Любаша с Верушей выплыли во двор как бы по хозяйству. У Любаши в руках было лукошко, у Веруши полотенце, и с этим добром они двинулись нарочито мимо навеса, кривя губы на нашу тестяную артель.

— Гляди-ка, — сказала Веруша громко, в пространство. — Лепят. Тестом. Батюшка наш теперь пирожник. Наиграется в ведро — хоть пирогов напечёт из обмазки.

— Тише ты, — деланно одёрнула Любаша. — Люди столичные, засмеют. Хотя куда уж нас ронять. Ниже сарая не уронишь.

Наташа за моей спиной набрала воздуху. Я почувствовал это лопатками.

Не понадобилось. Марфа, сидевшая тут же на чурбаке с шитьём, подняла голову и оглядела барышень поверх иглы. Неторопливо оглядела, сверху вниз, как на смотринах.

— По грибы собрались, девоньки? Так не сезон.

— Мы по хозяйству, — с достоинством ответила Любаша.

— А-а. — Марфа кивнула и воткнула иглу. — То-то я гляжу, лукошко пустое, полотенце сухое, а ходите третий круг. Я уж подумала, подсобить хотите, да спросить робеете. Вы не робейте. Дело-то отцово, вам же в приданое пойдёт. У нас, у Голубцовых, батюшка так говорит: кто отцово дело срамит, тот из отцова дома и приданое срамное берёт. А батюшка мой в столичных торговых рядах первый, ему про приданое виднее.

Барышни стояли, хлопая глазами. Слово «приданое» попало куда надо — это было видно по тому, как переглянулись обе.

— Нам к матушке надо, — нашлась наконец Веруша.

— Ступайте, милые. Поклон ей.

И Марфа вернулась к шитью, а барышни ретировались со двора быстрее, чем позволяло достоинство. Сева проводил их взглядом и сказал негромко, но с чувством:

— Марфа. Поехали в столицу. Я вам должность сыщу. Есть у меня одно собрание, где ровно так и надо разговаривать.

— Скажете тоже, — зарделась Марфа и не подняла головы от шитья.

Заливали брагу всей командой, ведро за ведром, по цепочке. Последнее ведро я отдал Ерёме, и он торжественно вылил его в котёл.

— Всё. Шелом ставь… И тестом стык мажем. Набираем воду в кадку, с ключа, полную. Савелий Кузьмич!

— Тут я.

— Твой огонь. Давай малый, растопочный. Разгоняй помалу, я скажу, когда добавить.

Дед перекрестился на печь и запалил растопку.

И потянулось.

Огневое дело — оно как тесто: не терпит суеты. Дрова занялись, обводные ходы загудели, медь пошла теплеть — сперва у дна, потом выше. Я водил ладонью по котлу, слушая, как поднимается тепло, и попутно рассказывал, потому что вокруг меня стояла вся команда и смотрела то на медь, то на меня. Молчать в такие минуты — только людей морозить.

— Пока греется — слушайте самое главное. Как гнать будем. Первый прогон — простой: гоним всё подряд, что капает, в одну посуду. Без разбору. Выйдет из него мутноватое, духом сивое — это ещё не товар, а полуфабрикат… заготовка, по-нашему. Спирт-сырец называется.

— А чего ж сразу товар не гнать? — спросил Ерёма.

— А того, что в браге, кроме нужной нам сути, живёт всякая дрянь. Сивуха, горечь, дурной дух. За один прогон её от сути не отделишь — она хитрая, идёт вперемешку. Потому делаем два захода. Первым прогоном мы всю суть из браги вынимаем начерно, с дрянью вместе. А вторым — чистим. Вот на втором прогоне и начинается настоящее ремесло. Фимка, ты воду сменил? Молодец. Иди сюда, слушай, тебя тоже касается.

Медь под ладонью шла к нужному теплу. Я кивнул Савелию — тот придержал огонь, повёл ровно.

— Второй прогон — это дележ. То, что капает, делится на три части, и части эти надо знать в лицо. Первая пойдёт — «головы». Самое летучее и злое. Дух от них резкий. Уксусом креплёным шибает, ни с чем не спутаешь. Пить их нельзя, потому что от него слепнут и мрут. Головы отсекаем в отдельную плошку.

— И выливаем? — спросил Фимка.

— И не выливаем. В хозяйстве пригодятся — лучину макать, снасть протирать, рану промыть. Яд — он тоже работник, только держать его надо на цепи и отдельно… Дальше, после голов, пойдёт «тело». Серёдка. Чистая, как слеза, духом хлебная, мягкая. Вот это — наш товар. Его берём в чистую посуду и бережём.

— А третья часть? — Ерёма уже загибал пальцы.

— «Хвосты». К концу прогона капля слабеет, мутнеет, и дух у неё тяжелеет — сивухой тянет, мокрой псиной. Как учуял душок — всё, тело кончилось, пошёл хвост. Хвосты тоже в отдельную посуду: в них ещё сила есть, мы их в следующий сырец подольём, догоним. У нас ничего не пропадает. Головы — на цепь, тело — в товар, хвосты — по второму кругу.

— А как узнать-то, когда чего кончилось? — Ерёма смотрел на трубку с тревогой. — Оно ж капает и капает. Одинаковое.

— Нос и счёт. — Я поднял ладонь и загнул пальцы. — Нос — первое: головы воняют, тело пахнет, хвосты неприятным тянут. Носу верь, он не соврёт. А счёт — второе, для верности. Только считать надо с умом. Головы меряют не от браги, а от силы её. Гляди, хозяин: в десяти вёдрах твоей браги хмельной силы — примерно на ведро чистого. Остальное вода, её мы в котле и оставим. Так вот с этого ведра силы десятая часть — головы. Выходит кружка, ну полторы. Отмерил кружку — и нюхай каждую каплю, жди перелома, когда вонь уйдёт, пойдёт хлебный дух. Тела возьмём ведра полтора-два — та самая сила, только с водой пополам, как ей и положено в питье. А как капля ослабла и завоняла — хвост пошёл. Первое время будем мерить и нюхать вместе, на каждой смене посуды. Через десяток прогонов нос у тебя сам всё делать станет, без счёта.

— Погоди… — Ерёма зашевелил пальцами, пересчитывая. — В десяти вёдрах — ведро силы… А остальные девять, стало быть, зря возил?

— Не зря. Вода в браге — она как кости в туше. Без них скотина не живёт. Наше дело — мясо от костей отделить. Вот куб этим и занят.

— С десяти вёдер… два ведра товару, — повторил Ерёма mедленно. — Это что ж выходит…

— А выходит, хозяин, вот что: ведро браги на торгу стоит медяки. А ведро чистого хлебного вина пока не стоит ничего, потому что его в державе нет и цену ему никто не назначал. Назначать будем мы.

И тут медь запела. Куб набрал тепло, и в шеломе началось. Все головы повернулись к змеевику. Фимка присел у кадки на корточки и замер, как кот у норы.

Из трубки сорвалась капля.

Вторая. Третья. И потянулась тонкая ниточка, и зазвенела о дно глиняной корчаги.

— Пошло́, — выдохнул Савелий Кузьмич и стянул шапку.

— Пошло, — сказал я. — Первый прогон, мужики. Сырец. Савелий Кузьмич — держи жар, как держишь. Фимка — воду слушай, согреется — меняй. Ерёма Гаврилыч, подставляй посуду и запоминай этот день.

Ерёма Гаврилыч опустился у корчаги на колени и смотрел, как звенит в глину ниточка. Губы у него шевелились.

Похоже, он всё-таки молился. Или считал.

Наконец Ерёма поднялся и посмотрел на дом. Потом опять на струю. Руки его сжимались и разжимались, губы шевелились — он повторял что-то про себя в десятый раз. И вдруг он выпрямился, одёрнул рубаху, и пошёл через двор.

— Груша! — Голос его прокатился до самого крыльца. — Груша, выйди! Поди сюда!

Аграфена Тихоновна выплыла на крыльцо с полотенцем через плечо и с лицом, заготовленным для отповеди. Ерёма не дал ей рта раскрыть. Он поднялся на крыльцо, взял её за руку — она от неожиданности не выдернула — и повёл через двор, через расступающуюся дворню, к навесу, к трубке, где звонкой ниточкой, шло в корчагу чистое.

54
{"b":"982628","o":1}