Литмир - Электронная Библиотека

Всеволод посмотрел на меня с непонятным выражением. Потом кивнул, будто что-то себе подтверждая.

— «Не знаю», — повторил он. — Хоть ты мне в глаза не врёшь. А то Дума знает. Казначей знает. Каждый боярин знает, и у каждого выходило, что делать ничего не надо. Ты первый сказал «не знаю». — Он хлопнул ладонями по коленям. — Ладно. Отложили.

— Ты на варницу-то ходил? Пока я спал.

— Ходил. — Он оживился. — Дважды. Дед твой — это ж кремень, а не дед. Меня к листам не подпустил. Государь не государь — «не лезь под руку, тут кипяток». Варят ровно, соль идёт белая, перелив этот ваш крутится как заведённый. Спиридон говорит — через седмицу первый обоз собрать можно. Скоро деньги пойдут, Сашка. Настоящие.

— Скоро, — согласился я.

— И вот что я решил, пока ты дрых. — Всеволод сказал это тем нарочито будничным тоном, каким объявляют решённое. — Дальше я еду с тобой.

Я моргнул.

— В смысле — со мной?

— В прямом. Ты куда теперь — к Засекиным, кубы ставить? Вот и я к Засекиным. — Он загнул палец. — Во-первых, во дворце скука смертная, я туда не хочу, там шарлатаны эти, которые думой себя называют. Во-вторых, за тобой пригляд нужен. Людей у меня нет, снимать ниоткуда не могу, охранную сотню тебе выделить — это заставу оголить. А самому мне охрана не положена — я сам себе охрана, и десяток при мне. Вот и выходит дёшево: один государь при одном поваре. Чтоб больше вот этого, — он повёл рукой вокруг, по двору, где ещё вчера лежали раненые, — не повторялось.

— А держава?

— А держава потерпит. Ей полезно. Пусть дума поработает, раз всё знает. — Он поднялся с колоды. — Для твоих я тоже охрану выделил. Отправил уже гонца. На всякий случай.

Я сидел и смотрел на него.

Государь всея Севера сбегал из собственного дворца в обоз к повару — и по лицу его было видно, что решения этого он менять не будет и и вообще очень доволен собой.

— Ну что смотришь, — сказал Всеволод. — Радуйся. Не каждому в караван такой мечник достаётся, я в клину первым хожу…

— КУДА-А⁈

Мы обернулись оба.

Настасья Фёдоровна стояла на крыльце поварни с полотенцем через плечо, и вид у неё был такой, что мы с Государем переглянулись.

— Какие сборы! Какой караван! Один — со вчерашнего дня не евши, шатается, страдалец, на кого смотреть страшно! Второй — государь, а туда же, с утра по варницам скачет голодный! А ну за стол оба! Пироги стынут!!

— Веверин, — вполголоса сказал Всеволод. — Это кто у тебя тут главнее меня?

— Настасья Фёдоровна. Боярыня Одоевская.

— Сила, — с уважением сказал Государь всея Севера и одёрнул рубаху. — Идём, повар. Против такого я полков не держу.

Глава 15

Май — месяц лживый.

Снаружи это цветение и птичий грай, а загляни в погреб — и увидишь его настоящее лицо. Пустые лари, сморщенная репа, морковь, которую хоть в плотницкое дело сдавай, да мясо от старого бычка, жёсткое, как голенище. Прошлогоднее подъедено, нового не наросло. Самый голодный месяц в деревне — не февраль, как думают в городах. Май.

А у меня на этот май была назначена сотня ртов.

— Дядька Александр. — Митька заглянул в ларь и поскрёб в затылке. — Из этого пир не сваришь. Из этого и кашу-то…

— Из этого, Митька, сварится лучший пир этого двора. Смотри и запоминай, потому что готовить из хорошего любой дурак умеет. Повар начинается там, где хорошее кончилось.

Я велел раскалить два огромных чугунных котла. Когда днища поседели от жара, кинул смалец. Жир поплыл, зашкварчал, пуская сизый дымок.

Мясо рубили крупно, с кулак — мельчить такое нельзя, усохнет в подошву. Я бросал куски на раскалённое дно партиями, и чугун отвечал яростным, орущим шипением. В лицо летели горячие брызги жира. Я не отворачивался, ворочая мясо деревянным веслом. Мне нужна была тёмно-коричневая, глянцевая броня на каждом куске. Тогда внутри останется горячий сок, который будет варить это упрямое мясо изнутри, пока я буду доводить его снаружи.

Следом пошли корнеплоды — прямо поверх шкварчащего мяса. Репа, дряблая морковь, целые луковицы. В кипящем жиру они мгновенно покрылись золотистыми подпалинами, лук начал отдавать свою резкую сладость, смешиваясь с густым мясным духом.

И вот тогда, когда всё это яростно жарилось, я взял деревянную лохань с мёдом.

— Мёд-то куда⁈ — ахнул за спиной дед Спиридон. Он пришёл с варницы на запах и теперь смотрел на меня круглыми глазами. — В мясо⁈ Ополоумел, боярин?

— Смотри, дед. И учись.

Я зачерпнул тягучую сладость и пустил её по краям раскалённого котла. Мёд ударился о горячее и мгновенно взорвался карамельной пеной. Запах ударил в ноздри — дикой, сшибающей с ног смесью жареного мяса и жжёного сахара. Я провернул всё веслом, и старая, сморщенная репа на глазах начала покрываться блестящей, янтарной глазурью. Карамель вытягивала из овощей последние соки, запечатывая их в липкий панцирь. А главное — мёд ждал кваса. Кислое и сладкое держат друг друга, как два мужика на бревне: поодиночке каждый падает, вместе стоят.

— Соль, — коротко бросил я.

Митька благоговейно поднёс берестяной туесок. Я зачерпнул горсть. Кристально чистая, ослепительно белая соль сыпалась сквозь пальцы на багровое, истекающее жиром и мёдом варево, как снег на раскалённые угли. Я сыпал щедро и думал о том, что это, наверное, самая дорогая приправа в истории севера. Вчера мы платили за неё кровью. А сегодня она заставит это мясо петь.

И залил всё кислым, злым тёмным квасом, с самого дна бочки.

Квас ударил в раскалённое дно. Котлы яростно выдохнули столбом хлебного, кисло-сладкого пара, захлебнулись, забормотали, и я тут же накрыл их крышками, запирая это буйство внутри.

Дальше будет работать время. Кислота вцепится в дубовые мясные волокна, разрушая их час за часом. Мёд стянет квас и мясные соки в густую, липкую, тёмно-бронзовую подливу, в которую мужики будут макать краюхи, обжигая пальцы. И к вечеру этот старый, жёсткий бычок будет распадаться на волокна от одного прикосновения губами, истекая сладковатым, пряным соком.

— Ну дела, — выдохнул дед Спиридон, шумно втягивая носом воздух. Из-под крышки уже полз такой одуряющий дух, что во рту моментально скопилась слюна. — Мёд, стало быть, в мясо. Доживёшь до седых волос — и всё одно ни черта не знаешь.

Двор тем временем готовился к празднику.

Мужики таскали столы и собирали их буквой «П» прямо во дворе. Пётр Игнатьевич носился между столами, командовал, путался у всех под ногами и был совершенно счастлив. От поварни пахло пирогами — Настасья Фёдоровна встала к печи с рассвета и взяла себе в подручные Марфу. Из окна доносилось её «да не так же, милая, кто ж так защипывает», и Марфино покаянное сопение.

А у меня на летней кухне разворачивалось второе производство.

— Так, — сказал Гришка, оглядывая своё хозяйство. Горку яиц, миску фарша, крошёный хлеб на доске. — Мне нужен помощник. Ответственный.

— Бери меня, — сказала Наташа.

— А ты ответственная?

— Я? — Наташа задохнулась. — Да я… да у меня самый ответственный голос на всю Арену!

— Голосом яйца не чистят, — солидно сказал Гришка. — Ну ладно. Садись, чистить вместе будем, тут одному до ночи. Только аккуратно: они мягко варёные, помнёшь и всё пропало.

Они уселись друг напротив друга над горой яиц, и пошла работа. Гриша чистил быстро, в два движения, Наташа — медленно и страшно старательно, с высунутым кончиком языка. Третье яйцо она раздавила, охнула и посмотрела на Гришку с таким ужасом, что тот великодушно махнул рукой: с каждым бывает, съешь сама. К десятому она приноровилась, и дальше они уже трещали без умолку — Гришка рассказывал про Слободку, Наташа про дорогу, и яйца шли под этот разговор веселее.

Ольгу с Глашей я поставил к зелени.

— Я никогда не резала ножом, — сообщила Ольга, глядя на пучок перед собой.

— Никогда — это до сегодня. Смотри: пальцы подогнула, вот так, костяшки к лезвию — тогда не порежешься, нож в них упирается. И не руби с плеча, а качай от кончика.

36
{"b":"982628","o":1}