Она попробовала. Нож пошёл вкривь, зелень поехала по доске, Глашка рядом прыснула, хотя у самой выходило немногим лучше. Ольга нахмурилась, поправила пальцы и начала заново, медленно и упрямо, и через десяток резов у неё стало получаться ровно.
— Занятно, — сказала она, не поднимая головы. — Руки заняты, а голове легче. Надо запомнить.
— За этим половина людей и готовит.
— Боярышни на кухне, — покачал головой дед, наблюдавший это безобразие с лавки. — Куда мир катится.
— Мир, дед, катится к ужину. И пусть попробует не докатиться.
За этим занятием нас и нашёл Всеволод.
Он вошёл на летнюю кухню, взял с доски кусок морковки, сжевал, оглядел производство — Гришку в фартуке, боярышень с ножами, котлы под крышками — и хмыкнул с непонятной интонацией.
— Вот, значит, как выглядит твоя ставка, воевода.
— Проходи, государь. Нож дать?
— Обойдусь. Я по другому делу. — Он подвинул табурет, сел, понизил голос под стук ножей. — Про вчерашнее твоё зелье. Я его действие видел, Саня. Половина вашего успеха, это зелье, считай, сделало. Мне бы такое в полки.
Нож у меня в руке не сбился, но внутри всё подобралось. Я ждал этого разговора.
— Не выйдет, государь. Пока — не выйдет.
— Отчего?
— Оттого, что зелье это — не квас, его в бочку не нальёшь. Оно злое. Чуть ошибся в варке — и вместо силы разорвёт сердце, я его сам-то варю на пределе умения. — Я ссыпал зелень в миску и повернулся к нему. — Его сейчас могу варить я один. Во всей державе — один. Это не гордость, а беда, и я думаю, как её решить. Дай срок.
Всеволод смотрел на меня взвешивающе.
— Думай, — сказал он наконец. — А чем пособить твоему думанью?
— Есть чем. Отдай приказ по державе: пусть собирают редкие травы и коренья, потому что времени у меня на это нет. Потом всю кучу соберем, рассортируем и я смогу определить что нам может подойти. У знахарок по деревням лежат сокровища, которым они сами цены не знают.
— Отправлю голубя. — Он поднялся, взял с доски ещё морковки и уже в дверях обернулся: — И это. Сашка. Пахнет у тебя тут так, что я твой спор почти простил. Почти.
Когда котлы дошли до половины, я оставил хозяйство на Митьку и деда, налил в малый горшочек прозрачный костный бульон на мозговых косточках, что томил с утра, и понёс в дом.
Ждан лежал в горнице, в холодке, и по тому, как он повернул голову на скрип двери, было видно, что лежать ему смертельно надоело уже сегодня, а лежать ещё седмицу.
— Боярин. — Он завозился, пытаясь сесть прямее. — Ты это… чего сам-то. Прислал бы.
— Лежи. Сам — потому что мне на твою ногу посмотреть надо, я в неё всё умение вложил. — Я поставил горшочек, откинул рушник. — Держи. Пей горячим, помалу. К вечеру тебя вынесут к столам, я распорядился, — но меды тебе нельзя, и не спорь.
Ждан взял горшочек обеими руками, понюхал — и лицо у него дрогнуло.
— Слышь, боярин, — сказал он, глядя в бульон. — Я это. Сказать хотел. Мне мужики обсказали, чего ты там с моей ногой… как ты её нитками, и жилу эту… — Он забуксовал, побагровел и закончил совсем не туда: — Нога — она мне нужная. У меня ж без ноги какая служба.
— Нужная, — согласился я. — Потому и шил.
— Ну. Вот. — Ждан помолчал и добавил, решившись: — Должник я твой, стало быть. Ты знай.
— На здоровье, Ждан. Служи хорошо, вот и весь твой долг. Пей давай. Остынет.
Я проверил повязку — сухая, шов держал, нога была тёплая и живая, — и пошёл обратно.
Котлы я открыл через пару часов
Густой дух — хлебный, мясной, с мёдом и дымом — пополз над двором, над столами, до самой рощи, и работа на лугу стала спотыкаться. Мужики бросали вязать лавки и поднимали носы, как гончие.
Пора звать за стол.
Расселись все со всеми, не разделяясь. Тут и Всеволод с гриднями вместе с простыми мужиками. Тут и сельские со старостой и Одоевский с семьёй. Ждана принесли и усадили.
Потом вынесли котлы.
Крышки с котлов сдёрнули прямо над столами. В вечерний воздух ударил такой плотный, дурманящий хлебно-мясной дух, что гомон во дворе оборвался сам собой. Рагу щедро черпали в общие глиняные миски: тёмные куски бычка, распадающиеся на волокна от одного прикосновения ложки, глянцевые янтарные корнеплоды и соус. Тягучий, бронзово-липкий соус, за каждую каплю которого уже через четверть часа начнётся ожесточённая битва хлебными краюхами.
Первым сдался Кочерга:
— Боярин, — сказал он с мукой в голосе. — Ты скажи честно. Это ж наша репа? Вот эта вот, которая с зимы, которую уж и свиньи не?..
— Ваша.
— Быть не может. Ты подменил.
— Квасом твоим и подменил. Кислое старую жилу разбирает — что в репе, что в мясе. Ты после бани квасу выпил — и вроде жить можно? Вот и она то же.
Мужики заржали, и по столам поехало. Они пробовали соус на хлеб, спорили, чья бочка кваса пошла в дело, и Лукьян уже привирал, что его.
А потом настал час Гришки.
Он вышел к столам с помощницей — Наташа несла второй противень, — и на противнях горками лежали румяные, хрустящие шары.
— Это, — объявил Гришка звонко, на весь луг, — яйца в мясной кольчуге! Их надо резать ножом! Поперёк! И смотреть!
Радко взял первый, оглядел со всех сторон, хмыкнул — и разрезал.
Мясная корка хрустнула, и из белого сердца потёк горячий, яркий, живой желток. За столом сделалось тихо.
— Ах ты ж, — сказал Милош с чувством.
— Кольчуга, — Радко поднял половинку, показывая всем. — Глядите сверху железо, внутри живое. Всё как у людей. — Он прожевал, посмотрел на Гришку внимательно и протянул ему руку через стол, широкую, как лопата: — Уважил, повар.
Гришка вложил ладонь в эту лопату с таким лицом, что я понял: этот миг он будет рассказывать внукам. Наташа рядом аж запрыгала от удовольствия.
Меды пошли по второму кругу. Столы загудели вольнее.
А потом достали гусли и ударила плясовая.
Круг собрался сам. Деревенские, дворовые, гридни пошли плясать под общий смех. Ну а я сидел себе зрителем и радовался этой роли ровно до тех пор, пока передо мной не остановилась Ольга.
— Пойдём. — Она протянула руку.
— Я не танцую. Я вообще раненый и уставший.
— Пойдём. Ты мне должен натуру. Отдавай частями.
— Оля…
— Са-ша, — раздельно сказала она.
За столом уже свистели. Наташа орала «Го-лос А-ре-ны требует!», Гришка прыгал, и даже Савва в своём углу, кажется, улыбался в бороду. Меня выпихнули в круг всем столом.
Танцевал я как мог, плюнув на усталость. Ольга кружилась рядом и весело хохотала.
Все живы, столы ломятся, соль наша, и двор пляшет на том самом лугу.
Ради таких вечеров всё и затевается.
Из круга я вывалился, когда гусли примолкли. Добрёл до бочки с квасом, мокрый и хромой на оба колена, а там меня уже ждали.
Игнат стоял у бочки, в стороне от гульбы. Явно меня караулил
— Александр Владимирович. — Он дождался, пока я напьюсь. — Я поеду к Вяземскому. Не только потому что вы так сказали, но и я сам хочу.
Я поставил ковш.
Двор гулял, гусли заводили новую, а Игнат стоял передо мной прямо и смотрел мне в глаза.
— Чего так?
— Я в бою понял, Александр Владимирович. Я там ничего не умел. Стоял, куда поставили, колол, куда орали. Пусть Глеб Дмитриевич делает из меня что выйдет, я потерплю.
— Отцу сказал?
— Вам первому.
— Скажи отцу. И вот что ещё, Игнат. — Я улыбнулся. — Там будет трудно сразу говорю. Когда станет совсем худо, вспоминай не бой, бой ты выстоял. Вспоминай, как стоял у возка и закрыл дверцу. Это было труднее рогатины, а остальному научат.
Игнат кивнул и ушёл через гуляющий двор искать отца.
А я остался у бочки. Смотрел на пляшущих, на Ждана, который орал что-то с лавки, на Государя, спорившего с Лукьяном о видах на овёс, и думал, что вечер удался.
Завтра — дорога.
* * *
Утро после пира — жанр особый.
Двор просыпался медленно, кряхтя и охая. Мужики ходили бережно и разговаривали шёпотом, потому что громче было больно. У колодца стояла очередь. Ведро уходило вниз и приходило наверх не переставая, и каждый пивший передавал его следующему с молчаливым сочувствием.