Литмир - Электронная Библиотека

Серебра я оставил ему на всю деревню. Им нужно будет инструмент, чтобы избы ставить. Скотину заводить. Материал посевной. Пахом брать боялся, руки у него не шли, и уговорил его, как ни странно, Фотий: «Бери, старик. Это не милостыня, это Господь через людей долг возвращает». Владычники оставались с ними до конца — дождаться гридней с подводами, довести до места. Всеволод своей рукой написал старшому будущего конвоя грамотку. Что в ней — я не спрашивал, но Пахому он сказал коротко: «Кто по дороге сунется — покажешь бумагу. После бумаги не сунутся».

А последним меня провожал Ерошка. Он бежал за нами по пади, а рядом с ним бежала отъевшаяся, звонкая Улька, с новой лентой в косице, которую ей подарила Наташа. Оба орали вразнобой:

— Дядька боярин! А на новом месте пряники будут⁈

— Будут!

— А ты приедешь⁈

— Приеду!

— Когда⁈

— Как дом достроите — на новоселье!

Они отстали, и долго махали с бугра, эти две маленькие фигурки над рыжей падью. Наташа ревела в три ручья, не скрываясь, ну а Ольга долго оглядывалась, пока фигурки не скрылись за холмом.

…— Туровская дорога, боярин, — сказал Радко, возвращая меня в сегодня. — Вон и поворот. Стало быть, прибыли: за теми ветлами — Засекино.

Я привстал в телеге.

За ветлами, в вечернем золоте, открывалась небогатая, но крепкая усадьба. Дом в два жилья, службы, амбары, у ручья — длинный сарай и новый навес на столбах. Возле навеса — я прищурился и заулыбался — горкой желтел свежий песок, стояли бочки с водой, всё по моему письму, до буквы. А от ворот навстречу обозу уже бежал, придерживая шапку, немолодой мужик. И бежал он так, как бегут навстречу не гостям, а спасению.

— Засекин бежит, — узнал Всеволод. — Ерёма, сын Гаврилы. На Большом Совете тише воды сидел, у самых дверей… — Он повернулся в седле и сказал негромко, но так, что услышал весь головной порядок: — Всем помнить, что я — Сева, старшой сопровождения. Кто оговорится — тому до столицы пешком. Гриша, тебя касается первого.

— А я вообще конный дозор, — с достоинством сказал Гришка с гнедого. — Дозор лишнего не болтает.

— Вот и служи.

И мы въехали в ворота.

Ерёма Гаврилыч добежал до моей телеги раньше, чем обоз встал.

— Боярин… — Он задохнулся от бега и от всего остального сразу. Сдёрнул шапку и стоял, комкая её, глядя на меня снизу вверх, и столько всего было в этом взгляде, что мне стало совестно за задержку. — Приехал… Живой… А тут ведь чего только не сказывали, и что войско на тебя ходило, и что… Живой!

— Живой, Ерёма Гаврилыч, живой, — я спрыгнул с телеги и стиснул его руку. Ладонь у него была широкая, в свежих ссадинах. — Прости, что задержался. Дела держали. Ну, показывай хозяйство. Медь пришла?

— Пришла! Вся до вещи, по описи, я принял, проверил, в амбаре под рогожами!.. — Его несло, слова летели вперёд хозяина. — И двор расчистил, как писано, песок навозил, вода… И чаны, боярин, чаны! Четыре выбродили, пятый доходит, я уж боялся — перестоят…

— Не перестоят. Сейчас всё поглядим. Только сперва людей определим…

Договорить я не успел, потому что Ерёма Гаврилыч посмотрел мне за плечо и умер.

Взгляд его, счастливо скакавший по обозу, дошёл до всадника на вороном — и остановился. Ерёма моргнул. Побелел лицом, открыл рот, качнулся — я думал, падать будет, — и начал сгибаться в поклон, одновременно пытаясь что-то сказать, и получалось у него только:

— Г-го… г-гос…

— Севой меня звать, — сказал Всеволод с седла, глядя Ерёме в глаза. — Сева я. Старшой сопровождения при боярине. Понял ли, хозяин?

— … споди помилуй, — довернул Ерёма начатое слово и застыл в полупоклоне, глядя на Всеволода снизу, как на икону, которая заговорила.

— Разогнись, — негромко велел Всеволод. — Разогнись, дыши. Вот так. Я — Сева, человек служилый, сплю где скажут, ем что дают. И об этом, хозяин, знаем ты да я и больше никто. Проговоришься — осерчаю. Крепко осерчаю. Уяснил?

Ерёма закивал не в силах пока на слова. По лицу его было видно, как внутри рушатся и перестраиваются миры. Государь. Во дворе. Верхом. Севой звать. Никому не сказывать.

— Вот и славно, — сказал Всеволод и отвернулся, теряя к Ерёме всякий видимый интерес.

И тут я увидел, как Ерёма Гаврилыч поглядел через плечо на крыльцо и погас.

Он не побледнел даже, а осел изнутри, как опара от сквозняка. Взгляд его снова метнулся мне за спину, к дому, и я, обернувшись, увидел причину. С крыльца, поджав губы, спускалась хозяйка. Крупная, статная женщина, в тёмном повойнике. Шла она к нам, как зимняя туча — снисходила даже.

— Супруга моя, — упавшим голосом сказал Ерёма. — Аграфена Тихоновна…

— Милости просим, гости дорогие, — сказала Аграфена Тихоновна голосом, которым выгоняют из дома. Поклонилась она при этом по чину, глубоко — и умудрилась вложить в поклон столько яда, что я залюбовался. — Заждались уж. Всё ждём и ждём. Муж-то мой цельный месяц только про вас и говорит, боярин. Всё богатство, почитай, на встречу извёл — куда нам, попросту живём… Это сколько ж вас, батюшки-светы? — Она оглядела обоз, задержалась на возке девчонок, на гриднях, и губы её ужались до нитки. — Три-идцать душ. С конями. Ну что ж. Чем богаты.

— Груша, — просительно начал Ерёма, — гостей бы в дом, в горницы…

— В горницы? — Аграфена повернулась к мужу всем корпусом. — В какие же, свет мой? В верхних у меня холсты разложены, туда нельзя. В крестовой девицы наши, не гнать же дочерей родных на двор. А в остальных не прибрано — кто ж знал, когда гости пожалуют, ждали-ждали да ждать перестали… — Она снова обернулась ко мне, и лицо у неё сделалось скорбно-гостеприимным. — Ты уж не обессудь, боярин. Мы люди простые, разорённые. Есть у нас людская старая, за конюшней, — просторная, свету много. Девицам, — кивок на возок, — баньку истопим, в баньке и переночуют, там чисто. А служивые твои, — взгляд на гридней, — люди привычные, на сеновале… Не хоромы, конечно. Так ведь и мы не хоромами живём, всё в дело ушло, в ведро это медное. Муж-то не сказывал? Всё до полушки.

Стало тихо. Ерёма Гаврилыч смотрел в землю и был цветом как варёная свёкла. Радко за моей спиной издал звук, который мог быть кашлем. А Всеволод… Всеволод разглядывал Аграфену Тихоновну с живейшим, неподдельным интересом — так в зверинце разглядывают зверя, о котором читал, но не верил, что бывает.

— Людская так людская, — сказал я легко. Спорить я даже не собирался сейчас. Нужно посмотреть для начала на всё это хозяйство, а потом уж меры принимать. Да и смешно мне было, если честно. Знала бы эта груша, кого она вот так «привечает». — Нам, хозяюшка, не перины нужны, нам дело. Веди.

Людская за конюшней оказалась именно тем, что обещало её название и расположение.

Длинный полусарай-полудом, где лет десять как не жил никто, кроме пауков, зато хранилось всё, чему в хозяйстве не нашлось места. Были тут рассохшиеся кадки, ломаные грабли, прялка без колеса, воз старой сбруи. Свету было, правда, много — в двух местах сквозь кровлю. По углам висела паутина в палец толщиной, а посреди всего этого стоял стол с тремя ногами и глядел на нас с немым укором.

Мы стояли на пороге всей делегацией и смотрели внутрь.

— Ну, — сказал Всеволод с чувством. — Видал я, Александр Владимирыч, походные станы. Видал зимовья охотничьи. В остроге как-то ночевал, по молодости, не спрашивай… — Он снял шапку и вошёл. — А вот чтоб так — не доводилось. Свежо. Душевно. Вон, гляди, и прялка. Будет чем заняться вечерами.

— Это что же… — Наташа заглянула внутрь из-за моего плеча, и голос у неё зазвенел. — Это нас — сюда⁈ Да тут же… тут же!.. Александр Владимирович, да как же так можно — гостей!.. Да у нас даже конюх…

— Наташ, — сказала Ольга.

Она вошла внутрь, прошлась, тронула пальцем стол, оглядела паутину по углам спокойными глазами и вынесла заключение:

— Крыша дырявая в двух местах, зато не над лежанками. Печь есть, целая. Стены крепкие. — Она обернулась к нам, и в глазах у неё, где-то на самом дне, прыгал смех. — Бывает хуже. Хуже — это когда тебя вовсе не ждали. А тут нас ждали. Готовились даже, вон как всё сложено… Веник кто-нибудь найдите. Лучше два.

50
{"b":"982628","o":1}