– Но у меня срочное дело. Украдена диссертация. Мои данные используют без моего согласия. Это срочно.

Он смотрит на меня. Секунду. Две. Потом вздыхает и берёт трубку:

– Тут женщина, говорит, плагиат. Можно пустить?

В трубке что-то бубнят. Охранник кивает, кладёт трубку и встаёт.

– Ладно. Провожу. Идите за мной.

Он ведёт меня по длинному коридору. Полы натерты до блеска, пахнет пылью и старыми документами. Мы поднимаемся на второй этаж, сворачиваем направо. Охранник останавливается перед дубовой дверью и кивает:

– Сюда.

Он открывает дверь, будто боится, что я сама не справлюсь, или вдруг тайком направляюсь по другим кабинетам и пропускает меня внутрь.

Кабинет маленький, душный. На столе лежит кипа бумаг, чашка с остывшим чаем и очки в жёлтой оправе.

За столом сидит пожилая женщина. Она поднимает на меня удивленный взгляд и тут же тянется к очкам.

– Здравствуйте, – говорю я. – Я хочу подать заявление о плагиате. Мою диссертацию украли.

Она смотрит на меня удивленно, как будто я лично попросила ее вынести вердикт по краже диссертации, а потом резко переспрашивает?

– Что вы хотите?

– Плагиат! Моя диссертацию украли! Могу написать заявление?

Она вздыхает, поворачивается ко мне всем корпусом и недовольно подпирает подбородок руками.

– Девушка, как вы можете доказать, что украли? Диссертация явно проходила проверку на плагиат. У нас в системе всё чисто.

– Но я же говорю, аспирантка использовала часть моих данных, которые не были опубликоввны! – я кладу на стол свою папку. – Вот, смотрите. Мои отчёты, которые видела кафедра заранее, мои черновики.

Женщина смотрит на меня, а затем брезгливо отодвигает папку.

– Девушка, так что вы от меня хотите?! Если вы не публиковали свои данные, то это ваши проблемы. Никто не будет разбираться в этом! Если диссертация прошла проверку, значит, всё чисто.

– Но я же вам объясняю, – срываюсь на хрип, но быстро беру себя в руки. - У меня есть другие отчеты и…

– Девушка, – перебивает она сухо. – Если вам так хочется, вы можете оставить заявление. Мы его рассмотрим в течение трёх месяцев.

– Трёх месяцев?!

Я нервно моргаю. За это время Адель уже сто раз защитится! И тогда я точно ничего не докажу!

Женщина поджимает губы. Её лицо становится каменным.

– Извините, – говорит она уже на повышенных тонах. – У нас такие правила. Если что-то не нравится, можете уходить. И не тратить ни мое, ни своё время.

Глава 10 Спаситель из прошлого

Я понимаю, что помощи и понимания здесь не добьюсь.

Эта женщина уже приняла решение. Её губы поджаты, пальцы барабанят по столу, и она отчетливо дает понять, что мое присутствие здесь вообще ни к месту.

Я протягиваю руку к папке, чтобы забрать свои документы и уйти.

Я в принципе не сильно и рассчитывала на эту комиссию, прекрасно понимая, что здесь никто не любит заниматься поиском правды. Но какая-то крохотная надежда еще теплилась в моей душе. Но теперь уже все… даже ее окончательно загасили.

Придется теперь ехать к адвокату, проходить еще миллион инстанций и прошибать лбом двери, чтобы кто-то хотя бы взглянул на мои доказательства!

Я разворачиваюсь к двери, тянусь к ручке, чтобы выйти из кабинета, когда прямо перед моим носом дверь в кабинет открывается.

– Я хуже диссертации давно не видел, – раздаётся раздраженный голос, и в кабинет влетает мужчина. – Любовь Николаевна, я могу уже наконец-то выйти из совета и заниматься своими делами?! Сил моих больше нет читать такой бред!

Я замираю. Скольжу взглядом по мужчине, который едва не сшиб меня с ног.

Высокий, широкоплечий, в дорогом тёмно-синем костюме, ворот рубашки расстёгнут. Волосы с проседью, но лицо молодое, жёсткое, с резкими, благородными чертами.

Наши взгляды встречаются. И в друг в его глазах мелькает узнавание.

Кто же это? И где я могла пересекаться с этим мужчиной?!

Я копаюсь в памяти, перебирая всех знакомых мужчин, с которыми общалась за последние годы.

Коллега по работе? Нет.

Сосед по лестничной клетке? Тоже нет.

Может быть пациент с практик?

В секунду перед глазами проносится картинка. Такая яркая, будто это было вчера.

Аспирантура, второй курс. Я работала в городской клинической больнице, на кафедре генетики. У меня тогда была разработка по методике ранней диагностики аутоиммунных заболеваний. Теоретически работало, а вот практически никто не давал разрешения тестировать на реальных пациентах.

А потом в больницу попал он. Эдуард Витольдович Соколов.

Я не знала тогда, кто он. Для меня он был просто обычным пациентом. Но его диагноз отпечатался в памяти у всего отделения: системная красная волчанка в агрессивной форме. Он уже перепробовал всё. Стандартная терапия не помогала. Болезнь съедала его заживо – суставы, кожу, почки. Он метался по клиникам, хватался за любую соломинку. И кто-то из врачей сказал ему про меня. Про аспирантку, у которой есть «какая-то методика».

Он пришёл ко мне сам. Не через заведующего, не через этический комитет. Просто постучал в дверь лаборатории, когда я сидела над микроскопом.

– Вы Ангелина? – спросил он тогда. – Мне сказали, вы можете меня спасти. Я согласен на всё.

Я испугалась. Понимала, что не имею права. Что меня выгонят из аспирантуры. Что могут посадить. Но он смотрел на меня так, будто я была его последней надеждой. И я согласилась.

Нелегально. Втайне от всех. Рискуя всем, что у меня было.

Я взяла его анализы, провела генотипирование, подобрала индивидуальную схему иммуносупрессивной терапии, основанную на его генетическом профиле. Это было чистой воды научное безумие. Никто никогда такого не делал.

И это сработало.

Через три месяца его состояние стабилизировалось. Через полгода он вышел в ремиссию. Через год вернулся к работе.

Эдуард Соколов выжил благодаря моим разработкам.

А потом… потом наши пути как-то разошлись. Мы обменялись парой сообщений, он пытался меня отблагодарить, предлагал деньги, помощь с защитой, попечителей в совете. Но я тогда была молодая и наивная, думая, что всего должна добиться сама и отказалась. Он рассмеялся и сказал, что всегда будет моим должником.

Я запомнила. Но никогда не звала его на помощь.

И вот теперь он стоит передо мной в кабинете ВАКа, в этом пыльном, душном кабинете, где только что меня пытались отправить в трёхмесячное бюрократическое плавание и ошарашено смотрит на меня сверху внизу.

– Ангелина? – он делает шаг ко мне. – Ты что ли?

Я киваю.

Голос не слушается, в горле стоит ком.

Он подходит ближе, смотрит на меня, потом на папку в моих руках, потом снова на меня.

Любовь Николаевна от неожиданности даже привстает за столом:

– Эдуард Витольдович? – её голос теряет прежнюю уверенность. – Вы знакомы?

Соколов не обращает на неё внимания. Он смотрит только на меня.

– Неужто наконец принесла свою диссертацию? – в его голосе – живой интерес, даже радость. – Вышла на защиту? Все эти годы ждал, когда ты объявишься. Твоя работа… чёрт возьми, я живу благодаря тебе. Ты помнишь?

Я сжимаю папку.

– Помню, Эдуард Витольдович.

– Тогда что у тебя случилось? – он переводит взгляд на папку, потом на Любовь Николаевну. – Ты чего такая бледная?

– Я принесла диссертацию, – говорю я. – Но не свою.

Он хмурится.

– Не свою? В смысле?

– Диссертацию, которую у меня украли, – неожиданно уверено говорю я. – Мой муж, профессор Бубнов, и его аспирантка. Они взяли мои данные. Все, что я собирала десять лет. Мои генетические профили, мои таблицы, мои выводы. Даже орфографические ошибки переписали. И подали как свою диссертацию. На днях у неё защита.

Соколов смотрит на меня.

В его глазах что-то меняется.

– Ты серьёзно? – тихо спрашивает он.

– Абсолютно.

Он переводит взгляд на Любовь Николаевну. Та поджимает губы и отводит глаза. Видимо, понимает, что ситуация выходит из-под контроля.