– Заткнись! – орёт Игорь.

– Не затыкай мне рот! – Адель срывается на визг. – Ты меня использовал! Спал со мной только чтобы…

– Прекратите немедленно! – Волошин стучит по столу так, что карандаши подпрыгивают. – Это не балаган! Это заседание диссертационного совета!

Игорь вырывается вперед, хочет схватить Адель, но она уворачивается и убегает куда-то в центр зала.

– Я объявляю заседание закрытым, – говорит Волошин, обводя взглядом зал. – А также… – он делает паузу. – Дальше будет проводиться проверка в отношении вас двоих.

Он указывает пальцем на Игоря и Адель.

Те замирают. Адель всхлипывает. Игорь сжимает челюсть, но молчит.

– Материалы передаются в следственный комитет, – продолжает Волошин. – По факту плагиата и использования служебного положения в личных целях будет возбуждено уголовное дело. Это, Игорь Константинович, не шутки. Вы лишитесь не только должности, но и учёной степени, если обвинения подтвердятся.

Игорь смотрит на него. Потом на меня. Потом на Адель.

В его глазах виднеется пустота.

Я вижу это по его лицу, по тому, как обвисли плечи, как исчезла куда-то та надменная, хищная уверенность, которая была в нём ещё утром.

– Заседание закрыто, – повторяет Волошин. – Все свободны.

Зал начинает оживать. Люди встают, собирают вещи, перешёптываются.

Когда вдруг, в этой внезапно наступившей тишине, я слышу голос Волошина обращенный ко мне:

– А вас, Ангелина Витальевна, я попрошу остаться.

Эпилог

Зал пустеет медленно. Люди выходят, перешёптываются, бросают на меня короткие взгляды. Стулья скрипят, двери хлопают, и вот, наконец, в зале остаются только члены совета, несколько человек из комиссии и я.

Я стою у своего места и смотрю на председателя. Волошин сидит во главе стола, перебирает бумаги, что-то помечает. Потом поднимает голову и жестом приглашает меня подойти ближе.

О чём он хочет со мной поговорить?

Сердце колотится где-то внутри, отдает в ребра. Неужели они всё-таки найдут лазейку, чтобы оправдать Адель? Неужели все мои усилия окажутся напрасными?

Я делаю шаг вперёд. Потом ещё один.

Волошин откладывает ручку и смотрит на меня поверх очков.

– Ангелина Витальевна, – говорит он, и голос его звучит тише, чем во время заседания. – От лица всего нашего коллектива… Мы приносим свои извинения.

Я замираю.

– Мы провели экспертизу, – продолжает он, – и установили стопроцентный плагиат вашей работы. Все материалы, которые вы предоставили, были изучены и сопоставлены с диссертацией Корсак. Выводы комиссии однозначны: данные, представленные в работе Адели Александровны, полностью заимствованы у вас.

У меня перехватывает дыхание.

– Однако, – Волошин делает паузу, – чтобы не затягивать процесс, нам нужно было признание от самой аспирантки. И мы его получили. Её публичное заявление сегодня, это всё, что требовалось. Дальнейшее расследование будет формальностью.

Он замолкает, и в наступившей тишине я слышу, как кто-то из членов совета откашливается.

– Адель Корсак, – говорит Волошин, – лишена права на защиту диссертации сроком на двадцать лет. Её имя будет внесено в реестр недобросовестных исследователей. Она также отстранена от обучения в аспирантуре.

Двадцать лет.

Я не знаю, радоваться мне или ужасаться. Адель молодая, амбициозная, красивая. Она могла бы построить карьеру честно, могла бы добиться успеха своими силами. Но она выбрала лёгкий путь и теперь расплачивается за это.

– Что касается Игоря Константиновича, – голос Волошина становится жёстче, – он будет уволен из института с формулировкой «за превышение служебных полномочий и моральную нечистоплотность». Также решается вопрос о лишении его докторской степени. Материалы переданы в прокуратуру.

Я смотрю на Волошина и вижу, как его лицо медленно разглаживается. Он убирает очки, протирает их платком и снова надевает.

– Я знаю, Ангелина Витальевна, – говорит он тихо, – что извинения от нас мало что меняют. Вы потеряли годы. Вы потеряли возможность защититься раньше. И вина за это не только на Бубнове и Корсак. На совете тоже. Мы не досмотрели. Не проверили как следует. Поверили на слово и ошиблись.

Он встаёт, подходит ко мне и протягивает руку.

– Простите нас, Ангелина Витальевна.

Я смотрю на его руку. Потом на его лицо. Потом на остальных членов совета. Они тоже встают, и я вижу, как в их глазах мелькает что-то похожее на стыд.

– Спасибо, – говорю я. – Я принимаю извинения.

Он кивает, отпускает мою руку и возвращается на своё место.

В зале снова воцаряется тишина. И вдруг я замечаю, что Волошин переглядывается с тем мужчиной из комиссии. Бородатым, с цепкими глазами. Тот кивает, встаёт и подходит ко мне.

– Ангелина Витальевна, – он говорит негромко, но твёрдо. – Давайте поговорим о том, когда вам будет удобно защищать вашу диссертацию?

Я моргаю.

– Что? – переспрашиваю я, не веря своим ушам.

– Ваша диссертация, – повторяет он. – Она ведь готова. Мы это видели. Все материалы у нас есть. Комиссия готова принять её к защите. Вопрос только во времени. Когда вам удобно?

Я открываю рот, но не могу выдавить ни звука.

Они не просто извинились! Они предлагают мне защититься! Мою собственную диссертацию. Ту, ради которой я вкалывала десять лет. Ту, которую Игорь хотел похоронить вместе с моими мечтами.

– Я… – начинаю я, но голос срывается.

Я поднимаю голову и хочу немедленно ответить, когда вдруг замечаю, что в зале кого-то не хватает.

Соколов.

Только что он стоял рядом, а теперь куда-то пропал.

Я оглядываюсь на пустые ряды, когда замечаю в дверном проходе его широкую спину в темно-синем пиджаке.

Он уходит!

Он уходит, не попрощавшись!

– Извините, – говорю я мужчине из комиссии. – Мне нужно… Одну секунду.

Я не жду ответа. Разворачиваюсь и почти бегу к выходу.

Быстро миную зал, проходы и оказываюсь в пустом коридоре.

– Соколов! – кричу я ему в спину.

Он оборачивается.

Я подбегаю к нему, запыхавшись. Каблуки стучат по кафелю, сумка болтается на плече, волосы выбились из пучка.

– Ты уже уходишь? – выдыхаю я. – А как же отметить нашу победу?

Соколов смотрит на меня. На моё раскрасневшееся лицо, на выбившиеся волосы, на дрожащие руки. И усмехается.

– Не, – качает он головой. – Я праздновать не люблю. Как-то это всё очень напыщенно. Может, когда ты защитишься. Но сейчас дел невпроворот.

Он поворачивается к лифту, нажимает кнопку вызова. Я понимаю, что еще секунда…

Две…

И он насовсем уедет.

– Соколов, – говорю я тихо.

Он снова оборачивается.

– Спасибо тебе, – говорю я. – За всё.

Он молчит секунду. Потом машет рукой.

– Не на чем.

– Нет, – я делаю шаг к нему. – Я серьёзно. Если бы не ты… Я бы ничего не смогла. Меня бы просто раздавили.

– Ты бы справилась, Бубнова, – говорит он. – Может, не так быстро. Может, с большими потерями. Но справилась бы.

Лифт приезжает. Двери открываются.

И вдруг у меня наступает секундный порыв. Необъяснимый, безумный. Я делаю шаг вперёд и обнимаю его.

Быстро. Крепко. Как старого друга.

Он даже отпрыгнуть не успевает. Стоит, окаменев, как статуя. Его руки повисают вдоль тела. Он явно не знает, что делать, куда себя деть.

– Спасибо тебе, Соколов, – шепчу я ему в плечо. – Ты классный мужик!

Он смотрит на меня растерянно и на секунду мне кажется, что на его лице появляется легкий спущенный румянец.

– Эх, Бубнова, – говорит он, и в голосе его появляется что-то тёплое, – Может, если бы побольше таких женщин, как ты, было… Я бы даже и женился.

Я улыбаюсь.

Он хмыкает, отводит взгляд, потом снова смотрит на меня.

– А вообще нет, – говорит он. – К чёрту этих баб! – он машет рукой, но в его усмешке нет жестокости. – Поеду на совещания.

Двери лифта начинают закрываться. Он подставляет руку, створки расходятся.