В зале воцарила абсолютная, оглушительная тишина. Затем, словно по команде, все присутствующие, включая герцога Лотарингского, разом поднялись со своих мест и склонились в низком, почтительном поклоне. Даже моя свекровь выпрямилась и опустила голову.

— Королева-мать... — шёпот прокатился по залу, полный благоговейного ужаса.

Старуха медленно, с достоинством, стуча тростью по каменным плитам, сделала несколько шагов вперёд. Её тяжёлый взгляд скользнул по мне, по Кристофу, застывшему в немом ужасе, и наконец остановился на Елене Сергеевне.

Губы королевы-матери, тонкие и бледные, приоткрылись. И она изрекла тихим, но абсолютно чётким голосом, который был слышен абсолютно везде:

— Что, жива ещё, старая заноза? Опять молодым жизни не даёшь? Стоило мне оставить двор на месяц, как ты уже тут со своими дешёвыми интригами и истериками.

Лицо моей свекрови стало абсолютно белым. Она задрожала так, что зазвенели жемчужины на её платье. И в этот раз я поверила — теперь ей было по-настоящему, до смерти, плохо.

Тишина, возникшая после слов королевы-матери, была такой густой и тяжёлой, что её, казалось, можно было резать ножом. Даже пламя свечей замерло в страхе перед ней. Все присутствующие, включая герцога Лотарингии, застыли в почтительных позах, боясь нарушить царящее молчание. Лицо моей свекрови напоминало теперь не спелую вишню, а подтаявший воск — серый, обвисший, с дрожащими губами. Она была уничтожена одним-единственным предложением.

Королева-мать, не удостоив её ещё одним взглядом, медленно, с невероятным достоинством, проследовала к столу. Тёмный бархат платья сливался с тенями, и только бледное, испещрённое морщинами лицо и пронзительные глаза плыли над всем этим великолепием зала, как призрак былой, неумолимой власти.

— Прошу прощения за моё опоздание, ваша светлость, — обратилась она к герцогу, и её голос, тихий и сухой, прозвучал с такой ледяной вежливостью, что по спине пробежали мурашки. — Неотложные... семейные дела потребовали моего внимания.

Она сделала крошечную, едва заметную паузу перед словом «семейные», вложив в него весь возможный сарказм и презрение. Герцог, седовласый и видавший виды мужчина, лишь глубже склонил голову.

— Ничего, Ваше Величество, — произнёс он, и в его бархатном баритоне послышалась неподдельная почтительность, смешанная с лёгким страхом. — Ваше присутствие всегда честь для нас.

Она кивнула, словно делая ему одолжение, и заняла почётное место во главе стола, справа от Кристофа, которое освободила моя свекровушка. Слуги мгновенно засуетились подставляя ей блюда. Она игнорировала их.

Пир продолжился, но прежней лёгкости как не бывало. Теперь все, включая меня, ели и пили с оглядкой, боясь привлечь к себе внимание этой грозной старухи. Она вела с герцогом неторопливую беседу о политике, урожае и новых торговых путях, но её слова, казалось, висели в воздухе тяжёлыми булыжниками, придавливая всех остальных к земле.

И конечно, её внимание время от времени обращалось на нас. Каждое её замечание было кинжалом, вонзающимся точно в цель.

— Ванесса, милая, — сказала она, вдруг прервав обсуждение налогов с герцогом и повернув ко мне своё лицо. — Ты так бледна. Надеюсь, сегодняшние... волнения... не подорвали твоё здоровье. Рожать наследников нужно крепкой. А ты выглядишь так, будто тебя протащили по всему замку.

Я почувствовала, как кровь отливает от лица, подтверждая её слова. Я попыталась что-то сказать, выжать из себя улыбку, но у меня не получилось. Я лишь молча кивнула, сжимая под столом дрожащие пальцы.

Затем её взгляд упал на Кристофа. Он сидел, сгорбившись, и казался сейчас не королём, а провинившимся школьником.

— Кристоф, — её голос прозвучал чуть громче, привлекая всеобщее внимание. — Я просмотрела документы по союзу с Лотарингией. Столько нерешённых вопросов, стольких неточных формулировок. Я думала, ты занимаешься ими, а не... выяснением отношений с этими женщинами.

Он побледнел ещё сильнее, хотя казалось что силнее невозможно.

— Бабушка, я... мы как раз планировали...

— Планировать нужно было месяц назад, — холодно оборвала она. — Правление — это не бал, где можно откладывать неприятные дела на потом. На твоём месте твой отец...

Она не договорила, но и без того было всё ясно. Она выносила нам приговор — всем троим. Свекрови за её вульгарность и истерики, мне за слабость и неподобающее поведение, ему за его мягкотелость и нерешительность. Она видела в нас угрозу стабильности, кучку невоспитанных детей, играющих в управление королевством. И она явилась, чтобы навести порядок. Жестокий, безапелляционный порядок.

Следующее утро началось не с солнечных лучей и пения птиц, а с тихого, но властного стука в дверь моих покоев. На пороге стоял молодой человек в ливрее.

— Её Величество Королева-мать просит вас пожаловать на семейный совет, — произнёс он без единой эмоции. — В Малом тронном зале. Немедленно.

Сердце ёкнуло. Я понимала, что это неизбежно, но от этого не становилось легче. Самостоятельно надев самое простое платье, какое нашла, я проследовала за ним.

В тронном зале, освещённом холодным утренним светом, падавшим из высоких стрельчатых окон, нас уже ждали. Кристоф стоял у окна, отвернувшись, его плечи были напряжены. Елена Сергеевна сидела на одном из стульев, поставленных перед небольшим, но внушительным креслом королевы-матери. Она была бледна, на её лице не было ни капли косметики, и она выглядела старше своих лет, съёжившаяся и беззащитная.

Сама королева-мать восседала в кресле, прямая и неумолимая, как скала. На её коленях лежала пачка бумаг.

— Садись, — бросила она мне, не глядя, когда я вошла.

Я молча заняла место рядом со свекровью. Мы не смотрели друг на друга.

— Ну что ж, — начала королева-мать, разложив бумаги. Её голос был ровным, бесстрастным, как у судьи, зачитывающего обвинительный приговор. — Вчерашнее представление было, без сомнения, одним из самых захватывающих за последние годы. Жаль только, что зрителями стали не только стены этого зала, но и весь двор, включая ключевого союзника нашей короны.

Она подняла на нас глаза. В них не было ни гнева, ни раздражения. Лишь холодное, безразличное презрение.

— Елена, твои методы напоминают мне поведение уличной торговки, а не вдовствующей королевы. Истерики, обмороки, дешёвые манипуляции — это ли достойно твоего положения? Ты позоришь не только себя, но и память моего сына, выбравшего тебя в жёны.

Свекровь съёжилась ещё сильнее, будто пытаясь исчезнуть.

— Но, матушка, она… — попытался вступиться за мать мой муженёк.

— Я не закончила, — голос королевы-матери зазвенел, как сталь. — Твоё мнение меня не интересует. Елена, ты продемонстрировала полную неспособность к взвешенным решениям и достойному поведению. Поэтому отныне все вопросы, касающиеся придворного этикета, распорядка дня и обучение королевы Ванессы, переходят в моё ведение. Ты отстраняешься. Бесповоротно.

Лицо Елены Сергеевны исказилось от такого откровенного, беспощадного унижения. Для неё, жившей контролем и властью, это был смертный приговор.

Затем королева-мать повернулась ко мне.

— Что касается тебя, дитя... Грубость, несдержанность, публичный скандал. Ты — лицо этой короны, хочешь ты того или нет. И пока ты не научишься вести себя как подобает твоему статусу, каждое твоё движение, каждый твой шаг, каждое платье и каждое слово будут согласовываться лично со мной. Понятно?

Я могла только кивнуть, с трудом сглатывая комок благоговейного страха, вставший у меня в горле. Она заключала меня в тюрьму. Тюрьму перфекционизма, правил и тотального контроля.

— Кристоф, — она обратилась к внуку, и в её голосе впервые прозвучала усталость. — Твоя задача — править. А не разнимать дерущихся женщин. Учись расставлять приоритеты. Все свободны.

Я выскочила из зала первой, не в силах там находиться. Шла по коридору, не видя ничего перед собой, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони. За спиной я услышала быстрые шаги.