— О, конечно, милая, — прошипела она. — Ансамбль. Как раз то, что нужно. Раз уж мы заговорили о предстоящем приёме, — её голос стал сладким, как мёд, — не помешало бы повторить основы этикета. После того позорного инцидента на прошлом пиру, когда наша милая Ванесса… — она сделала театральную паузу, давая нам прочувствовать весь ужас предстоящего признания, — …двигалась по залу, словно упитанная гусыня, которую вот-вот отправят на фуа-гра, стоит освежить в памяти основные па. Мы не можем позволить себе очередной скандал. Герцог Лотарингский человек строгих правил.

У меня перехватило дыхание. Упитанная гусыня?! Я открыла рот, чтобы высказать ей всё, что я думаю о её манерах и гусынях, но Вадим опередил меня.

— Матушка, — его голос прозвучал твёрдо, с той самой властной ноткой, которая так поразила меня утром. Он отодвинул свой стул и встал, и его рост вдруг показался мне внушительным. — Это совершенно излишне. Ванесса прекрасно справляется. На том пиру было душно, и вино, если ты не забыла, оказалось крепче, чем обычно. Вины моей жены нет в том нет. Я не позволю, чтобы её унижали уроками там, где в них нет нужды.

Я смотрела на него, и во мне загорелась маленькая, тёплая искорка надежды. Вот он. Мой муж. Тот, который мог бы вот так вот вступиться за меня и на даче, а не прятаться за экраном телефона. Может, в этом мире он и правда был другим? Или просто роль короля обязывала его к твёрдости?

Лицо Елены Сергеевны стало похоже на маску. Лёгкая дрожь тронула её сжатые губы. Она явно не ожидала такого прямого отпора от сына.

— Унижают? Я пытаюсь предотвратить унижение нашего дома, Кристоф! Ты слишком мягок с ней! Любовь слепа, но придворные — нет! Они видят каждую её оплошность, каждый неверный шаг, и шепчутся за спиной! Ты хочешь, чтобы нас считали варварами?

— Я хочу, чтобы с моей женой обращались с уважением, — парировал он, и его глаза вспыхнули. — И я требую этого. От всех. Без исключений.

В воздухе запахло грозой. Они стояли друг напротив друга — король и вдовствующая королева. Я видела, как сжались его пальцы, и как её ноздри нервно расширились. Это была не просто ссора из-за меня. Это была борьба за власть. И я была всего лишь поводом.

Надо было что-то делать. Нужно было поддержать его, показать ей, что мы — команда. Я медленно поднялась с места, стараясь двигаться плавно, чтобы не подтвердить её теорию о гусыни. Корсет больно впивался в бока, но я выпрямилась во весь свой, как мне показалось, довольно-таки королевский рост.

— Милый, — обратилась я к мужу, вкладывая в голос всю нежность, на которую была способна в данный момент. — Твоя матушка, конечно, желает только добра. И если она считает, что мне нужна практика… — я повернулась к ней, и на моём лице расцвела самая сладкая, самая ядовитая улыбка, какую я только могла изобразить, — …то мы можем устроить небольшую репетицию прямо сейчас. Например, повторить танцы. Я слышала, на балах герцог обожает менуэт. Это ведь так, матушка?

Я видела, как её глаза сузились до щёлочек. Она поняла, что я не сдаюсь, а принимаю её вызов и поднимаю ставку. Она рассчитывала, что я расплачусь или затравленно замолкну. А я вместо этого предложила танцы.

— Менуэт? — она произнесла это слово так, будто это было название редкой и неприятной болезни. — Сомневаюсь, что ты помнишь хотя бы первые па, милая.

— О, я быстро учусь, — парировала я. — Особенно когда у меня такой… вдохновляющий наставник.

Вадим посмотрел на меня с лёгким недоумением, но затем его лицо озарила понимающая улыбка. Он уловил игру.

— Прекрасная идея! — воскликнул он, хлопнув в ладоши. — Григорий! — На зов из-за двери тут же появился молодой человек в ливрее. — Распорядись, чтобы в Малом зале музыканты приготовились сыграть менуэт. Королева желает повторить танцы.

Лицо Елены Сергеевны стало совершенно непроницаемым. Она проиграла этот раунд, и она знала это. Отступать было некуда.

— Как пожелаешь, сынок, — произнесла она ледяным тоном. — Надеюсь, у нашей королевы действительно крепкие ноги. Менуэт требует выносливости. И грации, конечно же.

Малый зал оказался огромным помещением с высокими потолками, расписанными фресками, и зеркалами в позолоченных рамах. Музыканты — три скрипача и флейтист — уже ждали нас, смотря в пол с почтительными, но немного испуганными лицами. Видимо, новость о внезапной танцевальной репетиции уже успела обрасти слухами.

Елена Сергеевна уселась на небольшой стул, который подали ей слуги, исложила руки на коленях.

— Начинаем, — скомандовала она, не глядя на музыкантов. Те засуетились, и через мгновение зазвучали первые плавные, чёткие ноты менуэта.

Вадим галантно протянул мне руку. Его ладонь была тёплой и уверенной. Он улыбнулся мне ободряюще.

— Не волнуйся, — прошептал он. — Просто следуй за мной.

Я кивнула, сглотнув комок нервного напряжения. Я танцевала последний раз на собственная свадьбе, и то это был простенький вальс. Менуэт же казался мне сложнейшей хирургической операцией, где каждый шаг, каждый взмах веером, каждый наклон головы имел значение.

Мы начали двигаться. Первые шаги я сделала неуверенно, чувствуя на себе тяжёлый, оценивающий взгляд свекрови. Я старалась повторять за Вадимом, копировать его плавные движения, но мои ноги путались, а юбка цеплялась за его шпоры.

— Спина прямее! — раздался скупой комментарий с места главного судьи. — Ты не крестьянка на поклоне у герцога!

Я выпрямилась, стиснув зубы.

— Па — короче! Ты скачешь, как коза! Это танец, а не соревнование по бегу с препятствиями!

В груди стало жарко. Ярость, знакомая ещё с дачных времён, начала подниматься, согревая меня изнутри и прогоняя остатки страха.

— Веер! Держи его выше! Не как сковородку!

Вот тут у меня ёкнуло. Сковородка. Это было уже слишком. Это был прямой намёк.

Музыка продолжала течь. Вадим пытался вести меня, его глаза говорили: «Не обращай внимания». Но я уже не могла не обращать.

На следующем повороте, когда мы снова прошли мимо её стула, она не выдержала:

— Рука! Куда ты девала руку? Она должна лежать на руке партнёра легко, как птичка, а не висеть мёртвым грузом, словно…

— Словно половник? — я закончила за неё фразу, не останавливая движения.

Музыка захлебнулась. Скрипки взвизгнули и умолкли. Вадим замер на месте, смотря на меня с изумлением. Музыканты застыли, боясь пошевелиться.

Елена Сергеевна медленно поднялась со своего стула. Её лицо было бледным.

— Что ты сказала? — прошипела она.

Я вышла из объятий Вадима и сделала шаг к ней. Моё сердце колотилось где-то в горле, но я больше не боялась.

— Я сказала, что, возможно, мне стоит взять в руки не веер, а половник, — мой голос звучал на удивление ровно. — Я думаю, герцог скорее простит королеве неидеальный менуэт, чем вы, матушка, уймёте своё высокомерие. Я готова к приёму. А вы?

В зале, после моих слов, повисла гробовая тишина. Я видела лишь её — Елену Сергеевну. Её лицо, которое секунду назад было бледным от ярости, теперь начало медленно заливаться нехорошим, багровым румянцем. Глаза сузились до щёлочек, из которых на меня ползла такая ненависть, что физически стало жарко.

И вот тогда случилось это. Не крик, не ответная тирада. Нееет. Это было куда хуже, куда тоньше и подлее. Её веки задрожали, губы затряслись, она сделала мелкий, судорожный вдох, словно рыба, выброшенная на берег, и её рука в кружевной перчатке потянулась к сердцу.

— Ох... — вырвалось у неё негромко, но на фоне мёртвой тишины это прозвучало как выстрел. — Сынок... Кристоф...

Она сделала шаг, покачнулась, будто её ноги вдруг стали ватными. Вадим, который до сих пор смотрел на меня с открытым от изумления ртом, вздрогнул, словно от пощёчины, и бросился к ней.

— Матушка! Что с вами?

— Дышать... — просипела она, уже опираясь на его руку и драматично закатывая глаза. — Мне так... плохо... Сердце... Ох, это невыносимо...