Я стояла как вкопанная, чувствуя, как та самая победоносная ярость, что секунду назад грела меня изнутри, мгновенно остывает. Нет. Нет, только не это. Не этот дешёвый, до слёз предсказуемый, запрещённый приём.

— Вади… то есть Кристоф, — выдохнула я, и мой голос прозвучал как-то хрипло и неуверенно. — Кристоф, посмотри на неё. Она же притворяется. Это игра. Она всегда так делает!

Но он уже не слышал меня. Весь его королевский лоск, вся твёрдость испарились в один миг. Передо мной был не Кристоф, властный правитель, а тот самый Вадечка, маменькин сынок, которого всю жизнь дрессировали на послушание. Он ловил её взгляд, его лицо было искажено паникой и виной.

— Всё хорошо, матушка, я здесь, — бормотал он, поддерживая её под локоть. — Успокойтесь, дышите глубже.

— Как она... как она со мной разговаривает... — всхлипнула свекровка, прижимая его руку к своей груди, к тому самому «больному» сердцу. — После всего, что я для неё... для вас... Я знала... я всегда знала, что она меня в могилу сведёт... своей чёрной неблагодарностью...

— Матушка, пожалуйста...

— Нет, сынок, ты посмотри на неё! — её голос внезапно окреп, в нём зазвенели стальные нотки, хотя внешне она продолжала изображать полуобморочное состояние. — Она стоит там, вся такая гордая, королева... А что она тебе дала, а? Ни уважения к твоей матери, ни наследника, ничего! Пустое место! Невыгодная партия, я тебе говорила! Говорила!

Каждое слово било точно в цель, отскакивая от меня и впиваясь в него. Я видела, как он внутренне сжимается, как на его лицо наползает тяжёлая, усталая покорность.

— Хватит, — тихо сказал он, но это был не приказ, а мольба. — Не надо сейчас об этом, матущка.

— А когда? Когда она окончательно меня добьёт? — она снова захныкала, притворно всхлипывая. — Ох, плохо мне... Уведи меня, сынок... Я не могу больше это видеть... Уведи...

Она вся повисла на нём, изображая полный упадок сил. Вадим, не глядя на меня, начал почти на руках выводить её из зала. Проходя мимо, она ухитрилась бросить на меня взгляд из-под опущенных век. Взгляд чистого триумфа.

И вот тут во мне что-то оборвалось. Окончательно и бесповоротно.

— Кристоф! — крикнула я, и голос сорвался на некрасивый визг. — Остановись! Остановись и посмотри на неё! Она манипулирует тобой! Она всегда манипулировала! Она играет на твоём чувстве вины, как на дудочке! Я только что... я только что поверила! Поверила, что ты можешь быть на моей стороне, что ты можешь защитить меня, что ты наконец-то не прячешься! А ты... а ты снова бросаешь меня ради этой... этой истерички!

Он остановился у самых дверей. Его спина напряглась. Он медленно, очень медленно обернулся. Его лицо было страшным — бледным, растерянным, измученным. В его глазах читалась такая бездонная мука, такое противоречие, что у меня на миг ёкнуло сердце. Но было уже поздно.

— Ванесса... — начал он глухо. — Не сейчас... Пожалуйста. Ей правда плохо.

— Ей плохо? — я рассмеялась, резко, истерично. — Да ей никогда не было так хорошо, как сейчас, когда она видит, как ты пляшешь под её дудку! Она снова победила! Она нас с тобой разъединила, как всегда! И ты даёшь ей это сделать!

В его глазах что-то дрогнуло. Может, тень сомнения, может, проблеск осознания. Но в этот момент свекровь снова издала жалобный стон и пошатнулась, навалившись на него всем весом.

— Кристоф... умоляю...

И он сломался. Окончательно. Он лишь бросил на меня один-единственный взгляд — виноватый, умоляющий о понимании, беспомощный. Взгляд, который разбил в дребезги всё — и мою веру в него, и мою веру в этот странный мир, и надежду на что бы то ни было.

— Я... я скоро вернусь, — пробормотал он и, почти неся её на руках, вышел из зала.

Дверь за ними закрылась с тихим, но окончательным щелчком.

Я осталась одна. Вернее, не одна — вокруг были онемевшие музыканты и пара слуг, которые смотрели в пол, стараясь не дышать. Моё тело вдруг стало ватным, ноги подкосились, и я едва не рухнула на паркет, успев ухватиться за высокую спинку стула, на котором сидела она. В висках стучало, в глазах всё плыло. Я чувствовала себя абсолютно опустошённой, уничтоженной. Он выбрал её. Снова. Всегда. Даже в мире, где он был королём.

Музыканты стали тихонько собирать свои инструенты. Скрипки жалобно поскрипывали. Я не могла сдвинуться с места, не могла вымолвить ни слова. Просто стояла, сжав пальцами бархатную обивку стула, и пыталась не расплакаться. Плакать здесь, при всех, — это было бы последним, окончательным унижением.

Через какое-то время я смогла заставить себя выпрямиться. Я не смотрела ни на кого, гордо подняла голову и вышла из Малого зала. Куда? Я не знала. Мне было всё равно.

Я просто пошла. По бесконечным коридорам замка, по лестницам, залитым солнцем. Вокруг кипела жизнь — слуги несли подносы с едой, цветы, какие-то сундуки, спешили по своим делам, кланяясь при моём появлении. Я была королевой, но чувствовала себя призраком, невидимкой, которая бродит по чужому дому.

Дошла до огромного окна и упёрлась лбом в холодное стекло. Внизу, у подножия замка, раскинулся город. Крошечные домики, дым из труб, люди — настоящие, живые. А здесь, вверху, в этом позолоченной клетке, шла наша уродливая, смешная война из-за скатертей, манер и недостаточного уважения.

«Я готова к приёму. А вы?» — с горькой иронией вспомнила я свои же слова. Какой приём? К чему я могла быть готова? К тому, чтобы снова стать мишенью для её издёвок при всём дворе? Чтобы видеть, как мой муж отводит глаза? Чтобы слышать за спиной этот противный, змеиный шёпот?

Солнце клонилось к закату, окрашивая каменные стены в розовый и золотой. Скоро должен был прибыть герцог. Скоро начнётся этот цирк. А я не знала, есть ли у меня силы надеть снова эту маску, сделать вид, что всё в порядке. Всё было не в порядке. Всё рухнуло.

Из-за поворота коридора послышались шаги и голоса. Я инстинктивно отпрянула от окна, спрятавшись в глубокой нише, затянутой гобеленом. Мимо прошли двое слуг, обсуждая последние новости.

— ...говорили, чуть не на руках вынес её оттуда, бедная вдовствующая королева... совсем расклеилась...

— ...а королева-то, совсем осмелела, грубит, как последняя кухарка... ни стыда, ни совести...

— ...герцог-то наш строгий, любит порядок... как бы скандала не вышел... король-то наш, он добрый, но мягкий, маменька им вертит, как хочет...

Они прошли дальше, не заметив меня. А я стояла, прижавшись спиной к холодному камню, и слушала, как колотится сердце. «Мягкий... Маменька вертит...» Вот оно. Правда. Она была очевидна даже для слуг в этом замке.

Я была абсолютно одна. Совершенно и полностью. И единственный человек в этом мире, который мог бы стать моим союзником, только что продемонстрировал, что его любви и защиты хватает ровно до первой искусной манипуляции его матери.

Сумерки сгущались, наполняя коридор синеватым, неуютным светом. Где-то вдали зазвонили колокола, возвещая о приближении важного гостя. Мне нужно было возвращаться. Надевать маску. Играть роль. Но ноги не слушались. Я просто стояла в тени, боясь выйти на свет.

Не знаю, сколько времени я простояла в той холодной нише. Сумерки за окном сгущались, превращая розовый закат в ночь, усеянную первыми звёздами.

Где-то в глубине замка началась оживленная суета, заиграла музыка. Прятаться больше было нельзя.

Я выпрямилась, отряхнула складки платья, хотя никакой пыли на нём, конечно же, не было, и твёрдыми, чёткими шагами направилась в свои покои. По пути мне попадались слуги, которые, завидев меня, замирали в низких, почтительных поклонах, но я видела, как их взгляды скользят по мне с жадным любопытством. Слухи, словно ядовитый дым, уже успели расползтись по всему замку.

В будуаре меня ждала бледная и перепуганная Грета.

— Ваше Величество! — всплеснула она руками, едва я переступила порог. — Мы уже думали... я боялась...