Война не была окончена. Она только начиналась. Но теперь у меня был союзник. Странный, ненадёжный, но на данный момент — единственный. И мы только что одержали нашу первую общую победу.

Пир отшумел. Последние гости разъехались, слуги гасили свечи в опустевшем зале, а я стояла на холодном каменном балконе своей спальни, глядя на спящий город. В ушах ещё звенела музыка, а тело ныло от усталости и напряжения. Мы победили. Сегодняшний вечер был нашей с Еленой Сергеевной безоговорочной победой. Но странное чувство — не радость, а пустота и какая-то щемящая тоска — съедало меня изнутри.

Шорох платья заставил меня обернуться. В дверном проёме балкона стояла она. Без свиты, без своего обычного надменного вида. Просто женщина в ночи, в тёмном, простом платье, и платком накинутом на плечи.

— Не спится? — её голос прозвучал хрипло, без привычных ядовитых ноток.

— Как видишь, — ответила я, отворачиваясь обратно к ночному пейзажу.

Она вышла и прислонилась к каменной балюстраде рядом со мной. Мы молчали. Это молчание было густым, тяжёлым, но уже не враждебным. Оно было нашим общим.

— Спасибо, — неожиданно сказала она. — Сегодня... ты была великолепна.

Я фыркнула:

— Спасибо твоим урокам. Оказывается, ты можешь быть неплохим стратегом, когда захочешь.

— Когда это нужно для него, — тихо поправила она.

И вот тогда во мне что-то сорвалось. Все эти дни страха, ярости, недоумения вырвались наружу одним-единственным, прямым, как удар кинжала, вопросом.

— Елена Сергеевна. Вы ведь помните всё? И дачу, и яичницу, и скатерть? И наш скандал? Вы всё помните, да?

Она вздрогнула, будто я её ударила. Её пальцы судорожно сжали край балюстрады.

— Не знаю, о чём ты... Что за глупости...

— Не ври! — голос мой дрогнул. — Пожалуйста, не ври мне сейчас. Только не сейчас. После всего. Вы помните. Я вижу это по вашим глазам. По вашим намёкам. «Сковородка»... «Яичница»... Это же не случайность!

Она закрыла глаза, и её плечи обмякли. Вся её напускная мощь, вся королевская осанка исчезли. Передо мной была просто уставшая, испуганная женщина.

— Да, — выдохнула она, и это слово прозвучало как признание в убийстве. — Помню. Всё помню. Этот дурацкий домик, этот ужасный диван, эту чёртову скатерть... и как я ненавидела тебя в тот момент.

Я прислонилась к стене, чувствуя, как подкашиваются ноги. Подтверждение было одновременно и шоком, и облегчением.

— Но... как? Почему? Зачем ты это делаешь здесь?

— Это мой кошмар, — прошептала она, глядя в ночь. Её голос был плоским, безнадёжным. — И моя крепость. Там, на даче, я была просто свекровью, которая стареет и которую сын всё меньше слушает. А здесь... здесь я — королева. Я могу всё контролировать. Я знаю все правила. А ты здесь — чужая. Но ты... — она обернулась ко мне, и в её глазах, к моему изумлению, блеснула что-то вроде уважения. — Ты и здесь не сломалась. Ты дала мне отпор.

Мы смотрели друг на друга — две актрисы, сорвавшие маски в самом конце спектакля. И вдруг всё — вся злость, вся обида, вся ненависть — куда-то ушла. Осталась только усталость. Страшная, всепоглощающая усталость.

— Я его люблю, — вдруг сказала я, и голос мой сорвался на шепот. — Вадима. Вадечку. Кристофа. Не знаю, как правильно. Я люблю твоего сына.

Слёзы медленно потекли по её щекам, оставляя блестящие дорожки в свете луны.

— И я его люблю, — её голос дрожал. — Так сильно, что сама себя съедаю от страха его потерять. Я сама себя ненавижу за это иногда. Прости... Прости меня, ради всего святого. Прости, что я была такой стервой. Все эти годы...

И я сама не поняла, как это произошло. Во мне что-то надломилось. Все плотины прорвало.

— И вы меня простите! — вырвалось у меня, и слёзы хлынули ручьём. — Простите, что я ненавидела вас вместе с этой дурацкой скатертью! Простите, что кричала! Простите, что я... что я забрала его у вас! Я не хотела! Я просто его люблю!

Мы не обнимались. Мы стояли друг напротив друга, две взрослые женщины, и рыдали. Рыдали как дети — некрасиво, с соплями, с всхлипами, выплёскивая годы накопленной боли, ревности, страха и невысказанной обиды. Мы просили прощения не красиво и пафосно, а сбивчиво, сгоряча, выкрикивая самые главные, самые простые слова, до которых никак не могли додуматься раньше.

И в этот самый момент, когда наши души, наконец, распахнулись и очистились этим странным, горьким примирением, мир вокруг нас дрогнул.

Золотые украшения на моём платье вдруг померкли. Бархат под пальцами стал на ощупь каким-то шершавым и колючим. Каменные стены балкона поплыли, расплылись, как картины под дождём. Я почувствовала страшное головокружение, будто падаю в глубокий колодец. Последнее, что я увидела, — это такое же испуганное, удивлённое лицо Елены Сергеевны, прежде чем всё поглотила густая, тёплая, бархатная темнота.

***

Я открыла глаза. В нос ударил резкий, знакомый запах — горелого масла, старого дерева и... кофе. Я лежала не на огромной кровати под балдахином, а на узком, продавленном диванчике. На мне была не шёлковая ночнушка, а потрёпанная футболка. Я резко села.

Утро. Дача. За окном щебетали птицы, а из крошечной кухни доносился звук льющейся воды и осторожное позвякивание посуды. Рядом на диване, накрытый стареньким пледом, спал Вадим. Его лицо было спокойным, умиротворённым.

Сердце бешено колотилось. Я медленно поднялась и на цыпочках вышла в коридор, ведущий на кухню. Из-за угла доносилось кряхтение и шорох. Я заглянула.

У старой газовой плиты, в стареньком халате, стояла Елена Сергеевна. Она осторожно, сосредоточенно наливала в две чашки только что сваренный кофе. Её руки чуть дрожали.

Она почувствовала мой взгляд и обернулась. На её лице не было ни сладкой улыбки, ни язвительной усмешки. Оно было простым, усталым, беззащитным и растерянным. Таким же, как и моё, должно быть.

Мы смотрели друг на друга через тесный, заставленный хламом дачный коридор. В воздухе висел немой вопрос, полный недоверия, страха и слабой, слабой надежды.

И тебе это тоже снилось?

Тот взгляд, которым мы обменялись с Еленой Сергеевной в тесном дачном коридоре, длился, наверное, всего пару секунд. Но в нём поместилась целая вечность. Вечность другого мира, бархата, слёз примирения и этого оглушительного падения обратно в реальность. В её глазах я прочитала тот же шок, то же недоумение, тот же немой вопрос: «Ты тоже всё помнишь?» Я едва заметно кивнула. Она отвела взгляд, и её пальцы снова сжали ручку кофейника.

Я стояла на пороге, не решаясь войти, чувствуя себя не в своей тарелке в этом доме. Вернее, в этом общем пространстве, которое всегда было полем боя. Сейчас же оно казалось хрупким, как первые цветы после зимы, и я боялась сделать неверный шаг.

— Кофе готов, — произнесла она, не глядя на меня, и её голос, привыкший к повелительным интонациям, звучал неуверенно и тихо.

Она поставила на стол две полные чашки. Пар от них поднимался вверх, смешиваясь с запахом хлеба. Я медленно подошла.

— Спасибо, — выдохнула я после короткой, но тяжёлой паузы. Это простое слово «спасибо» прозвучало как целая речь. Оно означало: «Я принимаю твой жест. Я не хочу больше войны».

Она кивнула, всё так же глядя в стол, и отошла к раковине, делая вид, что что-то там поправляет. Мы обе понимали, что любой лишний звук, любое слово могут разрушить этот хрупкий мир.

В этот момент с дивана послышалось довольное потягивание и кряхтение. Вадим проснулся. Он вошёл на кухню, потёр глаза и сладко зевнул. Его лицо было безмятежным.

— О, кофе! Мам, ты как всегда вовремя, — он улыбнулся и потянулся к чашке, которую она уже поставила для него. Затем его взгляд упал на меня, и в его глазах мелькнуло лёгкое удивление. Возможно, он почувствовал странную, непривычную атмосферу. Не было привычного напряжения, которое обычно висело между нами по утрам.

Я молча взяла сковородку. Мои движения были автоматическими. Я достала яица, масло. Руки чуть дрожали. Приготовление яичницы здесь, на этой даче, после всего пережитого, казалось каким-то сакральным действием. Я чувствовала спиной присутствие Елены Сергеевны. Она стояла у окна и смотрела на сад, но я знала, что она всё слышала. Я ждала. Ждала колкого замечания, совета, ядовитого вздоха. Сердце замерло в груди.