— Всё в порядке, Грета, — мой голос прозвучал удивительно ровно и спокойно, будто это говорил кто-то другой. — Помоги мне сменить платье. Это... от него пахнет скандалом.

Мы молча, мы сняли тяжёлый, расшитый серебром бархат и облачились в другое — тёмно-зелёное, из струящегося шёлка, с высоким воротником и длинными рукавами. Оно было проще, строже и как-то больше соответствовало моему нынешнему состоянию духа — холодному, готовому к обороне.

Грета поправила мне волосы, смахнула с плеч невидимые соринки. Я взглянула на себя в зеркало. Из отражения на меня смотрела не Даша, и даже не королева Ванесса, а некое загадочное, отстранённое существо с глазами, полными льда и обиды. Мне это даже отчасти понравилось.

— Вы так прекрасны, Ваше Величество, — прошептала Грета, и в её голосе прозвучала неподдельная жалость.

— Прекрасна — не значит сильна, — бросила я ей в ответ и, не оборачиваясь, вышла из комнаты.

Зал для приёма уже был полон. Огромные камины пылали, отбрасывая на стены причудливые тени, в золотых канделябрах трещали сотни свечей, наполняя воздух тёплым запахом воска. Музыканты играли что-то томное и изысканное. За длинным столом, уставленным серебряными блюдами с фруктами, дичью и какой-то диковинной рыбой, сидели человек двадцать — незнакомые мне важные господа в расшитых камзолах и дамы в роскошных платьях. Их глаза блестели от любопытства и предвкушения — явно все уже были в курсе дневного скандала и жаждали продолжения.

И конечно же, они тоже уже были здесь. Он и она.

Мой муж, король Кристоф, сидел во главе стола. На нём был тёмно-синий камзол, оттенявший его бледность. Он не смотрел на меня, когда я подходила, его пальцы нервно перебирали край салфетки, скручивая её в жгутик и снова разглаживая. Он выглядел несчастным, пойманным в ловушку, и от этого мне вдруг стало не столько обидно, сколько горько и жалко его.

А вот она, моя милая свекровь, Елена Сергеевна, сидевшая по правую руку от него, выглядела просто превосходно. Ни намёка на недавние предсмертные страдания. Щёки порозовели, глаза сияли холодным, торжествующим блеском. На ней было платье цвета спелой вишни, усыпанное мелким жемчугом, а в изысканно уложенных волосах поблёскивала диадема. Она что-то оживлённо и снисходительно рассказывала седовласому герцогу, сидевшему рядом, и её профиль выражал одно лишь самодовольное величие.

Все взоры в зале устремились на меня, когда я приблизилась к столу. Музыка на мгновение стихла, и затем вновь зазвучала, только чуть тише прежнего. Я чувствовала на себе тяжёлые, оценивающие взгляды, слышала сдержанный шёпот.

Молча подошла к своему креслу слева от Кристофа и опустилась в него. Он не посмотрел на меня, не кивнул, не улыбнулся. Он лишь сглотнул и ещё интенсивнее принялся мять злополучную салфетку. Мы сидели рядом, король и королева, разделённые пропастью молчания, в то время как вокруг кипела жизнь, звенели бокалы, лились светские беседы.

— А вот и наша милая королева Ванесса! — просипела свекровь, прерывая свой рассказ и обращаясь ко мне с такой сладкой улыбкой, что у меня внутри всё перевернулось. — Мы уже начали беспокоиться. Надеюсь, ты пришла в себя после сегодняшних... эмоций? Ты ведь такая впечатлительная, дитя моё.

— Благодарю за беспокойство, матушка, — ответила я, и мой голос прозвучал ровно и холодно. — Моё здоровье вполне крепко. А вот как ваше? Сердце не беспокоит? Ведь вам так внезапно... стало сегодня плохо.

На её лице на миг промелькнула тень, но она мгновенно взяла себя в руки.

— О, это пустяки! Маленькая слабость от переутомления. Забота о благе семьи и королевства — дело столь хлопотное, — она томно взмахнула веером. — Но я рада, что ты снова с нами. Как раз герцог Лотарингский выразил желание с тобой побеседовать.

Седовласый аристократ вежливо склонил голову.

— Действительно, Ваше Величество, — произнёс он густым, бархатным голосом. — Мне рассказывали о вашей любви к старинным гобеленам. В моём замке в Лотарингии есть несколько весьма любопытных экземпляров...

— О, герцог, не обременяйте её такими сложными темами, — тут же вклинилась свекровь, сладко улыбаясь. — Ванесса ведь больше увлечена... ну, как бы это сказать... более приземлёнными вещами. Кухней, например. Она просто виртуоз в обращении с кухонной утварью! — она сделала многозначительную паузу, и несколько дам за столом сдержанно прыснули в платочки.

Я чувствовала, как по моей спине пробегают мурашки гнева, но я сжала пальцы под столом и заставила себя улыбнуться.

— Матушка преувеличивает мои скромные таланты, — сказала я, глядя прямо на герцога и игнорируя её. — Но я бы с огромным удовольствием приняла ваше приглашение и взглянула на ваши гобелены. Говорят, лотарингским мастерам нетравных в изображении сцен охоты.

Герцог оживился.

— О, это правда! В особенности...

— В особенности они хороши в сценах охоты на оленя, — снова перебила свекровь, её голос зазвенел, как колокол. — Кстати, об этом. Ванесса, милая, а ты не забыла проконтролировать, чтобы к дичи подали тот соус, что я заказывала? А то новая помощница повара, кажется, совсем не разбирается в тонкостях. В прошлый раз она пересолила утку до невозможности. Прямо как та яичница, помнишь?

Тут уже я не выдержала.

— Елена Сергеевна, — обратилась я к ней, нарочито опуская её королевский титул, и весь зал замер, почуяв неладное. — Если вас так беспокоит состояние кухонь, может, вам стоит лично спуститься вниз и проконтролировать процесс? Я уверена, ваши указания будут выполнены с гораздо большим рвением, чем мои. Вы ведь так обожаете всё контролировать.

В зале воцарилась шокированная тишина. Дамы ахнули, кавалеры замерли с бокалами на полпути ко рту. Даже музыканты сбились и замолкли. Кристоф наконец оторвал взгляд от салфетки и уставился на меня с немым ужасом.

Свекровь побледнела, но лишь на секунду. Затем её глаза засверкали ликующим, ядовитым огнём. Она ждала этого. Она провоцировала меня на скандал при всём дворе.

— Как ты груба, дитя моё! — она приложила руку к сердцу. — И неблагодарна. Я всего лишь пытаюсь помочь тебе, втолковать тебе основы управления, которые, увы, ты так и не смогла усвоить. Видимо, твоё происхождение... — она сделала многозначительную паузу, давая всем понять, что моё происхождение оставляет желать лучшего.

— Моё происхождение, — голос мой зазвенел, я уже не могла себя сдерживать, — не мешает мне видеть, когда человек пытается самоутвердиться за счёт унижения других! Вы не помогаете! Вы травите! Вы травите меня, вы травите своего сына, вы отравляете всю атмосферу вокруг себя! Вам нужен не порядок, вам нужна война! И знаете что? Вы её получите!

Я вскочила с места, не в силах больше сидеть. Кристоф потянулся ко мне, пытаясь меня усадить, его лицо было искажено гримасой страха.

— Ванесса, умоляю, сядь... не надо...

— Нет, сынок, пусть говорит! — холодно оборвала его свекровь, тоже поднимаясь. — Пусть все услышат, что она на самом деле думает о своей семье!

Мы стояли друг напротив друга через стол, две королевы — одна в ярости, другая с холодной, торжествующей злобой. Воздух трещал от ненависти. Гости замерли, затаив дыхание, ожидая продолжения этого спектакля, который был куда интереснее любого придворного представления.

И вот в этот самый момент, когда казалось, что ещё одно слово — и чаша терпения переполнится окончательно, с грохотом распахнулись огромные двустворчатые двери в конце зала.

Грохот был таким оглушительным, таким властным и неожиданным, что все вздрогнули и разом повернули головы к входу.

В дверном проёме стояла высокая, невероятно худая женщина. Она опиралась на трость с массивным набалдашником, но держалась при этом удивительно прямо и гордо. На ней было платье из плотного чёрного бархата, почти монашеского кроя, без единого украшения, а её лицо, испещрённое морщинами, было белым и неподвижным, как маска. Но глаза... Глаза, тёмные и пронзительные, словно буравчики, медленно обвели весь зал, заставляя каждого встретившегося с ними вздрогнуть и потупить взор.