— А ну, двигай к машине, — здоровенный матрос, угрожающе поведя ППШ, скомандовал немцам по-русски, но перевод даже не потребовался. Те послушно двинулись в сторону полуторки. Илья Аронович быстро шел следом.

— А ведь интересная книжка получается, Ваня, — проговорил Крейн, уже затянувший свою привычную трубку. — Жаль только, что не всех в ней ждет счастливый финал.

— Это точно, — подтвердил я.

Нас уже окружили сослуживцы — если не весь Краснознаменный Балтийский флот, то как минимум вся бригада подводных лодок стояла на ушах. Подробностей почти никто не знал, а мой доклад прояснил не все, но слухи еще до нашего прибытия ходили самые разные.

— А говорили, ты чуть ли не самого Бурхарди в плен взял, — Саша Маринеско от души хлопнул меня по плечу.

— При желании и его возьмет, правда, Беззубиков? — пожать мне руку подошел наш комдив Сидоренко. — Там твой Кочетов, кстати, опять свою волынку затянул.

— Почему это он мой, Петр Антонович? — поинтересовался я, и комдив развел руками.

— Да потому что он, похоже, только тебя и боится. Знает, что я его максимум на берег могу списать окончательно или отдать к чертям на торпедный катер. Только ведь нас, подводников, и так не хватает, приходится держать… пока что. А вот ты для него, такое впечатление, как батька строгий. Я ему тут пригрозил, что ты из похода возвращаешься, так он бедного Рамазаныча задергал. И то сделать, и это посмотреть. Глядишь, Ваня, скоро на мое место тебя попросят.

— Только если вы с Андреем Митрофановичем на повышение оба пойдете, — улыбнулся я.

— Беззубиков! — пробасил Батя, бесцеремонно раздвигая толпу, чтобы пробраться к нам.

— Иван Васильевич! Спасли нас твои лишние лодки!

— Не лишние, а запасные, — заметил Прохватилов, когда мы обменялись рукопожатиями. — Рад тебя видеть.

Люди все подходили и подходили. Знакомые приятные лица, с каждым из которых уже было что-то связано. Сергей Яковлевич Катков, который мне помогал организовывать встречи с учеными. Юра Руссин, осваивавшийся с непривычной пока ему ролью командира М-90. Петр Васильевич Гладилин, тоже пыхающий трубкой, как Крейн, и со щетиной, за которую ему уже наверняка попало. Семён Эпштейн, Николай Карташов, Лёня Фёдоров, Коля Дьяков — наши «малюточники». И еще многие, многие командиры и простые краснофлотцы, радующиеся возвращению сослуживцев. Жаль, нет среди них Лёвы Костылёва, погибшего на своей «Щуке»…

Где-то вдали грохотали разрывы, вспышки озаряли небо над городом, над которым уже сгустились сумерки. С северо-запада шла туча, не сторожевой корабль, а обычная туча, несущая с собой снег с дождем. Стандартная ленинградская погода. Я посмотрел на слегка покачивающуюся «Малютку», другие подлодки, на очертания «Аэгны». Потом поднял глаза к небу.

Накатила усталость, скопившаяся за все эти дни. Захотелось помыться и завалиться спать. Но надо было заняться «Малюткой», осмотреть ее вместе с появившимся как раз сейчас Рамазанычем.

Ничего ведь еще не кончилось.

С неба падали жирные хлопья снега. В воздухе стояла промозглая сырость, от ветра немного защищали деревья. Пискаревское мемориальное кладбище было совсем не таким, как я его помнил по прошлой жизни. Могил пока что гораздо меньше, его открыли всего три года назад, но для этого срока все равно пугающе много — война и блокада сделала его невероятно востребованным…

Пока еще оно просто Пискаревское, мемориальным станет потом. Сейчас здесь хоронят мирных ленинградцев — жертв голода и немецких бомбардировок. А также защитников города на Неве — моряков, в том числе подводников, и красноармейцев. Нашли свой последний приют и наш Ваня Лейченков с эстонцем Виллемом Раудом, рыбаком, волею судьбы ставшим подпольщиком.

— Спите спокойно, братцы, — я тихо попрощался с ними, а потом объявил минуту молчания.

В какой уже раз… И сколько еще будет, несмотря на все усилия. Но все равно я не отступлюсь, сделаю так, чтобы похорон стало меньше! Уже никого не убьет Хелльригель и его выжившая банда. У кригсмарине теперь стало на одного сильного специалиста меньше, «Энигма» со всей нужной документацией у нас.

— Гильдебранд Гербер согласился сотрудничать, — поделился я новостью с Веремеенко и Гордовым, когда мы возвращались к ждущему нас потрепанному автобусу ЗиС грязно-серого цвета.

— Это тот лопоухий шифровальщик? — уточнил Пашка.

— Он самый, — подтвердил я.

— Я думал, они все идейные, — проворчал Васька.

— Не такая уж сильная эта идея, — криво усмехнулся я, — раз они так легко отказываются от нее. Правда, и фанатиков тоже хватает. Таких, как Хелльригель.

— А этот? — Пашка Гордов поморщился, вспоминая. — Буххайм вроде бы? Писатель?

— Пропагандист, — добавил желчи Веремеенко.

— И писатель, и пропагандист, — кивнул я. — Пока больше, конечно, пропагандист. Но, насколько я знаю от Сан Саныча и от Ильи Ароновича, он тоже клятвенно уверяет, что не поддерживает все эти бесчеловечные выверты Гитлера и его шайки.

— Еще бы он говорил по-другому, — заметил Гордов.

— Пусть разбираются, — философски подвел итог я. — Мы свое дело сделали.

Экипаж М-98, потерявший своего брата по оружию, грузился в автобус. С нами поехали, договорившись с Прохватиловым, водолазы — Пашка Фролов, Коля Мосяев, Роберт Кяро и Женя Паль. Мы заняли сиденья ближе к водителю, остальная команда распределилась по салону, тесному и прокуренному.

— Копытин, докинешь меня потом к заводу? — попросил я водителя, пожилого усатого дядьку в кепке.

Он коротко молча кивнул, докурив папиросу и выбросив ее в окно. Автобус тронулся с харатерным звуком, знакомым мне в прошлой жизни еще по кино, а в этой ставшим привычным. Внутри гремело и лязгало, поскрипывая на ухабах. Говорить не хотелось, вместо этого в голове роились тысячи мыслей. Как пройдет новая зима, что будем делать весной и как не позволить врагу закрыть Балтику.

За окном проплывали разбитые улицы, остовы сгоревших трамваев, обрушившиеся здания. Редкие прохожие перемещались вдоль стен, стараясь держаться хоть под какой-то защитой. Автобус провожали безучастными взглядами.

Так мы доехали сперва до Тучковой набережной, потом Копытин подбросил меня до завода, где я решительно направился к ремонтному цеху, где стояла израненная М-79. Представился остановившему меня патрулю, показал документы. И, не теряя времени, вошел внутрь.

Там вовсю кипела работа: по «Малютке» перемещались рабочие, трещала, сверкая, сварка. Внизу стоял, наблюдая за процессом, сгорбившийся Кочетов.

— Константин Семенович! — окликнул я, и старлей подпрыгнул от неожиданности, повернулся ко мне, ловким движением отбрасывая папиросу в сторону, и поприветствовал.

— Здравия желаю, товарищ капитан-лейтенант!

— Вольно, товарищ старший лейтенант. Папиросу зачем выбросил? Я разве запрещал?

— Так я это… подумал… — принялся мямлить Кочетов.

От него снова пахло перегаром, и я нахмурился. До старлея дошло, что скрыть факт употребления не получится, и он густо покраснел.

— Откуда хоть берешь? — я покачал головой. — Впрочем, мне по боку. Еще раз нажрешься, Константин Семеныч, пеняй на себя. Курить — кури, сколько влезет, пока наружу не потечет. Но с пьянством завязывай. Еще раз замечу — выпорю.

Кочетов поначалу слушал с унылым выражением физиономии, а когда услышал про порку, вдруг встрепенулся и посмотрел на меня ошалевшим взглядом.

— Думаешь, послышалось? Нет. Надеешься, что шучу? И тут не угадал. Выпорю тебя, Кочетов, как сидорову козу…

— Товарищ капитан-лейтенант, так же нельзя, — он протестующе замотал головой.

— А я тихонечко, чтоб никто не узнал.

— Вас самого накажут, — упрямо заявил Кочетов.

— Слушай ты, деятель, — я приблизился к старлею вплотную, и он даже дышать перестал. — То, что лодкой наконец занялся — молодец. Но то, что жрешь спирт, как не в себя, я из тебя выбью. Пока ты в опьянении хрюкал, мои ребята рисковали собой. И матросы сторожевиков, катерники, летчики. Слышал наверняка про бой, который немчуре в заливе недавно дали?