— Всплытие в надводное положение! Полный вперед!

Мы двинулись к вражеской подлодке, а Коля Сухарев уже передавал срочную радиограмму в штаб.

— Товарищ командир, разреши, мы их выковыряем? — предложил Коля Мосяев. — Достанем фрицев, пока еще живы. Они нас вроде хотели в плен взять, а получится наоборот.

— Хорошая мысль, — отметил Рывчин.

— Добро, — кивнул я. — Алексей Геннадьевич? Товарищ капитан?

— Сделаем, — отрывисто бросил Переверзев.

Мы сближались, на ходовом мостике уже стоял наготове пулемет, комендоры расчехляли орудие. Я сжимал в руке положенный мне пистолет и думал, придется ли мне убивать врагов так, как я это делал в прошлой жизни — не на расстоянии, как здесь, а глядя в глаза.

— А ты куда, рыболов?

Эстонец блеснул глазами. Палуба раскачивалась, мы держали под прицелом тонущую вражескую подлодку, и наш пассажир-подпольщик тоже выбрался наверх.

— Пригожусь, — наконец сказал он, характерно растягивая гласные.

Откинулся верхний люк на немецкой субмарине, нарисованная рыба-пила на рубке смотрелась жалкой, хотя все еще улыбалась. Несколько вражеских подводников успели выскочить на палубу, вскидывая «шмайссеры», кто-то застрял. Как назло, нас сильно качнуло, и первые выстрелы ушли в молоко.

— Ложись!

По палубе загремели шальные пули, упал Ванька Лейченков, загрохотал наш пулемет, потом захаркала пушка. Какой-то немец, нелепо взмахнув руками, выронил автомат и рухнул на палубу, быстро скатившись в море. Еще один попытался укрыться за рубкой, третий сложился, так и не успев выбраться и перекрыв собой выход.

— Geben Sie auf! — гаркнул я вражеским подводникам.

В ответ ударила еще одна очередь, вновь застучали пули, и в меня вдруг неожиданно врезался эстонец. Он вцепился толстыми сильными пальцами в мой бушлат, улыбнулся залитыми кровью зубами и медленно сполз вниз.

— Пригодился… — прошептал он, царапая ногтями палубу.

Я стиснул зубы. Снова грянули наши ответные выстрелы, по корпусу «рыбы-пилы» саданули и попали из пушки, оттуда кто-то вдруг заорал, потом из люка выбросили белую тряпку на какой-то железке и отчаянно замахали.

— Nicht schießen! Wir geben auf!

Не стреляйте. Сдаемся.

— Прекратить огонь!

Наши держали тонущую рубку под прицелом, и вскоре, откинув железку с тряпкой, из люка выбрался темноволосый парень в форме кригсмарине. Растрепанный, с торчащей во все стороны бородой.

— Wir geben auf! Nicht schießen! — прокричал он с поднятыми руками.

Кроме него из тонущей лодки никто больше не выбрался и даже не выглядывал.

— Hände hoch! — гаркнул я, чувствуя, как все сильнее во мне закипает злость.

— Der Rest kommt auch raus! — добавил Рывчин, приказывая остальным тоже выбираться наружу.

Переверзев с водолазами уже скинули на воду шлюпки и сейчас двигались в сторону тонущей «рыбы-пилы». Из люка немецкой подлодки принялись выбираться те, кто остался жив — видимо, наконец-то дошло, что пощады с нашей стороны не будет, и сопротивляться попросту бесполезно. А вдобавок лодка еще сильнее кренилась кормой, задирая нос. Скоро в уцелевшей рубке станет очень тяжело находиться.

— Никитин! — позвал я. — Займись ранеными! Иванов!

— Уже, тащ командир!

Боцман Миша и Витя Иванов, командир электриков, склонились над эстонским подпольщиком и нашим Ваней, командиром трюмных. Краем глаза я заметил, как изменились лица парней. Суки немчура!

— Вань, — тихо обратился ко мне Веремеенко. — Может, ну их?.. Потопим и похороним здесь сволочей.

— Сам думал об этом, — проговорил я в ответ. — Но нет, Вась. Не будем. Сдадим разведке. Пусть там решают.

Переверзев и прохватиловцы в этот момент грузили на шлюпки сдавшихся немцев. Их было не очень много — похоже, лишь те, кому повезло быть в носовых отсеках и в центральном. О судьбе остальных, кто находился ближе к корме, можно и не задумываться. А вот об угрозе с воздуха, которая сохраняется в этих местах, задуматься стоит. Пока у нас вражеские моряки, вряд ли нас станут атаковать, хотя черт их знает — может, проще будет похоронить всех без разбора из-за «Энигмы». Как писал классик, не доставайся же ты никому.

— Товарищ командир! — окликнул меня радист Сухарев. — К нам идут с Лавенсари! Помощь идет!

— Это очень кстати! — отозвался я. — А то у нас пассажиров тут столько, что сажать некуда!

— Самолет! — закричал кто-то из наших.

На миг у меня внутри будто что-то село, но я быстро пришел в себя: гидроплан, как можно было определить по очертаниям, двигался с советской стороны. А вскоре он уже заходил на посадку, делая большой круг над местом недавней схватки. На крыльях и на бортах алели звезды, и над палубой прокатилось громовое «ура». На душе потеплело.

— Че-2, — сказал Рывчин. — Редкая штука.

Я привык чаще всего видеть МБРы, а вот этот гидроплан мне попадался на глаза всего пару раз от силы. Штука и впрямь редкая — продукт конструкторского бюро Четверикова. В моей прошлой жизни таких даже не сохранилось, во всяком случае целиком.

Разведчики завершили рассадку сдавшихся немцев по шлюпкам и теперь возвращались к «Малютке». Быстро окинув взором понурых врагов, я насчитал восемь голов. Да уж, на моей лодке столько не утащить, по-любому нужно ждать транспорт. Че-2 в этот момент уже несся над водой на приличном расстоянии — насколько я помню, сажать его было тяжело, особенно на волну. Вот и сейчас гидроплан снижался, почти не опуская хвост, на две точки из трех. Иначе его так шарахнет реданом о воду, что летчики почувствуют себя как на машине, зачем-то несущейся на полной скорости по булыжникам.

— Давай, давай! Шнелль! — Переверзев безжалостно подгонял немцев стволом, одного даже шарахнул прикладом. Но сочувствия к врагу никто не испытывал. И я, разумеется, тоже. Особенно когда взглядом цеплялся за неподвижных Лейченкова и Рауда.

— Имя? Звание? — спросил я по-немецки у мрачного темноволосого парня, который ступил на нашу палубу последним.

— Оберлейтенант Хелльригель, — ответил тот. — Командир субмарины U-96.

Хелльригель… В голове тут же всколыхнулись воспоминания из будущего. Вражеский командир, который потопил в 41-м «Малютку» М-94 и чуть не пустил на дно М-98 Беззубикова! Черт возьми, вот это встреча! А его U-96 — это та самая лодка, которой перед ним командовал Леманн-Вилленброк, сейчас один из высших офицеров кригсмарине! И рыба-пила на рубке — ну, точно же! В душе у меня царили противоречивые чувства: кровью доставшаяся победа и горечь потери.

— Ты смотри, — присвистнул в этот момент Никитин. — Вражеского командира взяли. Крупная рыба.

— Везет нам на этой проклятой рыбалке, — Веремеенко сплюнул. — Только Ваньке не повезло…

— И Виллему, — добавил Роберт Кяро.

— Какое было задание? — Рывчин тем временем попытался разговорить Хелльригеля дальше.

— Fahr zur Hölle! — осклабившись, произнес тот. — Jude!

Илья Аронович резко поморщился, как будто его ударили, я видел, как сжались его кулаки, но он сдержался. Немец послал его к черту, еще и подчеркнув еврейскую национальность Рывчина — понимаю, как было трудно не треснуть в ответ. Ладно, в разведке есть специалисты весьма широкого профиля, которые способны разговорить кого угодно. Так что недолго Хелльригелю держаться гоголем.

— Оставьте его, Илья Аронович, — сказал я. — Пусть насладится свежим морским воздухом и думает, будто сможет и дальше насмехаться над нами. Тем жестче будет разочарование.

Я смерил немецкого командира взглядом и тут же поймал ответный — полный презрения и спокойствия хищника, затаившегося в засаде. Как будто акула из моей прошлой жизни. Видимо, что-то вспыхнуло в моих глазах, но в «гляделки» я у него выиграл. Хелльригель отвел глаза первым, не сразу, не быстро, но все же.

— Dummkopf! Rotznase! — вспомнилась мне сцена из одной очень хорошей книги, где опытный разведчик на чужой планете отчитывает молодого дурака, натворившего бед.

Дурак. Сопляк.

А вражеская субмарина медленно продолжала тонуть, рубка ее почти скрылась под водой, и поставленные на колени немцы угрюмо косились в сторону своего боевого корабля. И своего дома. Я понимал их чувства, но мне на них было плевать. Эти ребята пускали ко дну наши корабли и, возможно, подлодки, прорывавшиеся к линии морских укреплений. Поэтому ни жалости, ни сочувствия. Ни дна, ни покрышки.