Новость была встречена дружным криком «ура». Моряки радовались, сбросив с себя многочасовое оцепенение перед всплытием, отягощенное длительным и смертельно опасным переходом. А когда на горизонте показались несколько МОшек и тральщик, я сам не выдержал и радостно закричал.

— Домой… — бородатый, как настоящий бывалый боцман, Миша Никитин шептал это потрескавшимися губами.

— Домой, — кивнул я, но он меня не услышал. Да так ли уж это важно?

На Лавенсари нас уже встречал командир дивизиона «Малюток» — Петр Антонович Сидоренко. Над островом не кружили вражеские самолеты, и я, мимоходом это отметив, спустился на берег по сходням, подошел к комдиву, вскинув ладонь к виску, и доложил:

— Товарищ командующий дивизионом, подводная лодка М-98 вернулась из боевого похода. Все поставленные задачи выполнены. Получены разведданные о новых вражеских противолодочных рубежах, высажена и эвакуирована группа разведчиков. За время похода имели неоднократный контакт с противником, при этом критических повреждений получено не было. Потерь среди личного состава нет. Командир — капитан-лейтенант Беззубиков…

— Капитан-лейтенант… Дорогой ты мой, — Петр Антонович крепко меня обнял, сжал в могучих руках. — Молодцы вы, все молодцы. А ты, Ваня, соображай, что на стол поставишь.

— Я… что, извините?

— Новое звание скоро получишь, товарищ Беззубиков! Угощать-то нас будешь? Вот и подумай чем!

— Служу Советскому Союзу! Петр Антонович… Спасибо!

— Да ну тебя, Беззубиков! — беззлобно махнул рукой Сидоренко. — Не мое же решение. Давай, Ваня, готовь лодку к переходу в Кронштадт. Меня на борт примешь? По пути же!

И он подмигнул.

Дальнейшее я уже воспринимал на автопилоте. Подзарядились, провели необходимые работы, поели нормально. Двинулись к базе флота. Там нас уже встречали с оркестром, играющим бравурный марш, еловой аркой, обвитой кумачовыми лентами, и… поросенком с бантом. Такая вот флотская традиция.

И снова — маневр подхода, швартовка, сходни, доклад комбригу Стеценко. Потом нас выстроили на пирсе, и воцарилась тишина, нарушаемая лишь завыванием порывистого ветра со стороны Финки.

— Товарищи! — начал Андрей Митрофанович. — Из длительного боевого похода, полного опасностей и лишений, вернулись отважные моряки-подводники, экипаж подводной лодки М-98. Благодаря действиям экипажа «Малютки» и высаженной ими разведгруппы РОН командование Краснознаменного Балтийского флота получило ценные сведения о действиях противника. Я не буду перечислять их заслуги, скажу просто: в эти самые часы, когда мы встречаем наших героев, на финском побережье наша бомбардировочная авиация разносит в щепки маневренные аэродромы противника, а на линии Порккала-Удд — Нарген советские подводные лодки уничтожают спецтранспорты гитлеровской Германии, что проводят особые морские работы.

Раздалось громогласное «ура», и я почувствовал, как лицо мое горит. Мы сделали это? Мы — Советский Союз? Красная армия! Флот! Начали контратаку раньше! Пусть это пока первые стремительные удары, и пусть немцы все равно доведут до ума свою линию обороны. Но бомбардировки финских аэродромов уже идут! Строительство противолодочных рубежей срывается!

— Наши войска, — продолжил комбриг, когда крики стихли, — остановили врага под Москвой и Ленинградом. Гитлеровцам и их прихвостням-белофиннам не удалось заморить город Ленина, родину Великой Октябрьской революции! И пора нам подумать о том, как погнать врага туда, откуда он к нам пришел! Освобождать Таллин, Ригу! Вильнюс! Наши потерянные порты и базы! Ура, товарищи!

И снова громогласное эхо прокатилось над пирсом. А когда после команды «вольно» я выдержал шквал поздравлений, объятий и рукопожатий, ко мне подошел комбриг Стеценко.

— Ну что, товарищ Беззубиков?

Я вытянулся в струнку, отдав честь командиру бригады подводных лодок.

— Пойдемте, разговор есть.

Разговор со мной проходил в кабинете еще одного знакомого — Гордея Ивановича Левченко, который радушно принял нас и даже угостил чаем. Сиял улыбкой, настроен был благожелательно, и все отлично понимали причину. А сам командующий Главбазой, надеюсь, не забывал все это время того, кто помог ему захватить Соммерс.

— Отличный у вас чай, Гордей Иванович, — отдуваясь, проговорил Андрей Митрофанович, командир бригады подлодок.

— Из старых запасов, — принимая похвалу, довольно закивал Левченко, потом обратился ко мне. — Ты не робей, Иван Иванович. Гадаешь наверняка, зачем тебя вызвали?

— Интересно, конечно, — ответил я. — Но что Родина мне прикажет, то я и выполню.

— Вот это похвально, — одобрил Гордей Иванович.

— Я же говорил, — заметил молчавший до этого Петр Антонович, — на Беззубикова можно положиться. Он и в огонь, и в воду.

— А у нас сейчас и того, и другого хватает, — подхватил комбриг.

— Короче, так, пока еще капитан-лейтенант, — посерьезнел Левченко. — Твои заслуги давно требуют вознаграждения. И не только медалями с орденами, их ты уже получил.

— И еще получишь, конечно же, — торопливо добавил комдив Сидоренко.

— Обязательно, — кивнул Левченко. — Но я о другом… В общем, есть представление командованию КБФ о присвоении тебе звания капитана третьего ранга…

— Служу Советскому Союзу! — я на автомате вскочил и отдал честь, вытянувшись в струнку.

— Да садись ты, — благодушно махнул рукой Левченко. — Сказано же, по душам у нас разговор, неофициальный.

Я сел, старательно сражаясь внутри с волнением.

— Мы говорили с Евгением Гавриловичем Юнаковым, — продолжил Гордей Иванович, — он будет рад принять тебя в свой дивизион средних лодок. Будешь командовать одной из «Эсок» или «Щук». Справишься?

— Так точно, — ответил я. — Рад стараться.

Юнаков, кстати, тоже «малюточник», вспомнил я. Командовал М-81 во время советско-финляндской, потом возглавлял 8-й дивизион, уже в начале Великой Отечественной. Во время Таллинского перехода был ранен, но отказался потом от отпуска, положенного после госпиталя. В августе уже этого года привел в Ленинград С-4, подорвавшуюся на мине, когда ее командир Дмитрий Абросимов погиб, и Юнаков взял на себя борьбу за живучесть. А недавно, насколько я помню, вернулся из боевого похода на С-13 — той самой, которой потом будет командовать Маринеско. Достойнейший человек, в общем. И служить с ним, уверен, мне будет не только почетно, но и комфортно.

— Посоветоваться еще с тобой, Ваня, хотели, — сказал Андрей Митрофанович, переглянувшись с нашим комдивом. — Твоей М-98 потребуется замена командира, у нас кандидатуры имеются, но и лодок, как ты знаешь, тоже прибавилось. А на твоей «Малютке» тоже есть отличные хлопцы. Кого, считаешь, нужно продвинуть?

— Веремеенко, — не задумываясь, ответил я. — Надежный штурман, отличный товарищ, коммунист. В команде пользуется уважением.

— Я так и думал, — кивнул Петр Антонович и снова переглянулся с комбригом.

— Что ж, Ваня, — по-свойски улыбнулся мне уже Левченко. — Значит, готовь своего Веремеенко, но сперва отдохни. Заслужил, я считаю. Товарищи, вы же не против будете дать Беззубикову увольнительную?

— Разумеется, — подтвердил Андрей Митрофанович. — Прямо здесь и подпишем.

Пока улаживали формальности, перешучивались, меня вдруг накрыло неожиданным осознанием, и хорошее настроение быстро улетучилось. Нет, новое звание, командование средней подлодкой — это шаг вперед. То, чего я ждал и, без лишней скромности, что действительно заслужил. Вот только были два момента, которые портили праздник.

О них я и думал, пока ложился спать, закончив все необходимые дела с «Малюткой», и потом — пока шел по осеннему Ленинграду следующим утром. Именно шел, не прогуливался, потому что в блокадном городе само это слово отдавало чем-то чужим, излишним. На автомате привычно подмечал важные детали: вот здесь удобней укрыться в случае внезапного обстрела, а вот здесь, наоборот, особенно опасно. С деревьев облетала листва, подхватываемая осенним порывистым ветром. Людей почти не было, и это понятно. Кто не эвакуировался, был занят на работающих предприятиях, и в основном по улицам ходили военные патрули. Пару раз у меня спрашивали документы, потом отдавали честь, и мы расходились.