— Вот и отлично, — проговорил я, и на это ушли все оставшиеся силы.

Зато на душе стало немного спокойней.

Потянулись долгие дни в госпитале. Голова кружилась, не давая мне встать почти неделю. Пришлось смириться с уткой, стиснув зубы и настроившись на максимально быстрое выздоровление. Несколько раз в день занимался простенькой гимнастикой, разминался, чтобы даже в лежачем положении не превращаться в кусок дерьма, из которого достали целую кучу осколков. Спасибо Петру Андреевичу, что вернул меня ко второй жизни!

На вторую неделю я понемногу начал вставать, упрямо ходил по стеночке до туалета сам, пару раз упал, сначала подняли, затем уже обходился своими силами. Передвигался маленькими шажочками, семенил, наклонив голову и глядя на собственные ноги — так меньше кружилась голова. Постепенно «вертолеты» уходили прочь, но очень медленно, и это меня невероятно злило. И все-таки я находил в себе силы терпеть, ждать, и болезнь шаг за шагом уступала выздоровлению. А еще помогали разговоры с соседями по палате.

— Он долбит и долбит, долбит и долбит! — ревел Володя Козин, огромный богатырь с густыми бровями и жесткой черной бородой, которой он оброс в госпитале. — Я уж думаю, твою мать, сколько же у него патронов⁈ Слышу, затих. Ну, думаю, вот он шанс, была не была! Встаю, размахиваюсь и кидаю в него с оттяжечкой! Громыхнуло, мы тут же к ним бросились — хана финнам! Четверых разметало, а пулемет почти целый. Мы его, значит, с собой забрали и по другим этим лупить стали.

Козин не хвастался, он просто рассказывал, как высаживался с остальными у прибрежных камней Соммерса, как падали рядом в соленую воду его сослуживцы, как ложились ничком на поплавках своих плавательных комбинезонов.

— Руки ему разжимаю, — с легким армянским акцентом говорил Ваграм Акопян, санинструктор, — смотрю, он и сам уже мертвый. Финна душил, и после того, как в него несколько пуль попало, не выпустил, мышцы судорогой свело, да так и утащил врага вместе с собой на тот свет.

Рассказы были простыми и жуткими, но полными огромного героизма. Как прикрывали друг друга, бросались на пулеметы, упрямо шли вперед, не обращая внимания на смертельные раны. И останавливались только тогда, когда силы окончательно уходили.

Я жадно слушал, восполняя пробелы в своей картине броска на Соммерс. Слушал, как снаряд финской пушки угодил прямиком в 402-ю МОшку, и как моряки на горящем катере продолжали стрелять в ответ, прикрывая своим огнем продолжающих высадку десантников. И все эти рассказы, которые были лишь малой толикой всего, что происходило на маленьком острове, показывали мне простую истину: да, мы захватили Соммерс, изменив ход истории, да, нам удалось удержать его, и теперь уже не финны обстреливают с него наши корабли, а советские артиллеристы отгоняют шюцкоровские катера от наших берегов. Но при этом цену победы все равно нельзя было назвать скромной или небольшой. Да, это все же была победа, победа важная, однако погибло много десантников и моряков, отдавших свои жизни за возвращение советского гарнизона на Соммерс.

И в то же время — финны уже не так сильно цеплялись за остров, как в моей прошлой истории. Тогда их окрылила наша неудачная высадка и тягостные раздумья командования, которое опоздало с помощью. Финны высаживали пополнение за пополнением, немцы привозили им боеприпасы, даже направили небольшой десант, чтобы показать свое братство по оружию. А наши гибли и гибли, отчаянно цепляясь за остров, который — уже было ясно — им не удержать. Но сейчас мы там закрепились и удержались! И если бы враг продолжил атаки, пытаясь сбросить наших бойцов в море, то погубил бы еще больше своих. Время было для них потеряно, зато было на нашей стороне. И заблаговременно выставленный заслон на пути канонерских лодок под флагом Суоми сработал, и отвлекающие маневры с Гогландом. Я уже молчу про то, что мы захватили несколько финских катеров VMV. Так что результат есть! И тем ценнее подвиг выживших и погибших.

Но это все было не сразу. А первым, что я сделал, когда упрямыми маленькими шажочками начал ходить дальше своей палаты — доковылял до соседней и нашел там старшину Максимчука.

— Здравия желаю, товарищ капитан-лейтенант! — он широко улыбнулся и легко поднялся со своей койки, хотя я видел, что эта легкость далась ему через силу.

— Сиди, Федор, — я жестом показал ему, чтобы не рвался, и, подойдя ближе, протянул руку. — Спасибо тебе, товарищ старшина. Мне все рассказали. Если бы не ты, кормил бы я сейчас рыб на дне Финского залива.

— Да ну, бросьте, товарищ Беззубиков, — парень залился краской, скромно отводя взгляд. — Я ж не один. Боцман ваш, Никитин, потом Пашка Чурзин — они тоже за вами в воду полезли.

— Но вытащил в итоге меня ты, — резюмировал я. — Еще и сам пострадал.

— Просто ближе оказался… Что вы, право слово, товарищ Беззубиков!

— Ладно, Федя, не скромничай, все равно я тебе жизнью обязан. Кстати, а остальные как? Многих ранило?

Как быстро я задал эти вопросы, но как же долго я шел к тому, чтобы это сделать. Хотел, мучился, вот только тянул, боясь услышать то, что мне не понравится.

— Я тоже не все знаю, товарищ капитан-лейтенант, — Максимчук покачал головой. — Знаю, что лодки наши немного побило. Людей посекло. И с нашей «Малютки», и с вашей вот тоже. Развезли просто по разным больницам. Штурман вот ваш…

Я похолодел.

— Да живой он! — тут же заторопился мой спаситель. — Просто тоже его посекло, осколком задело.

— Ладно, — выдохнул я. — Отдыхай, Федя. Нам всем нужно поскорее вернуться в строй.

Оставив старшину Максимчука в легкой растерянности, я развернулся и пошел в сторону выхода из палаты. По пути пригляделся, насколько это позволяло головокружение, к соседям Федора. Один из них был замотан бинтами почти целиком, торчал только обгоревший нос и потрескавшиеся черно-красные губы. Правой ноги при этом у бойца не было.

— Браток, — просипел он едва слышно, и совсем юный парень, сидящий на соседней койке, сразу же отозвался. — Почитай мне еще… письмо. Пожалуйста.

— Дорогой папа, — паренек, прочистив горло, близоруко щурился в помятый листок. — С нами все хорошо, мы у дедушки в Калинине. Здесь уже почти нет войны, хотя фашистские самолеты нас тоже бомбят. Мама помогает восстанавливать город, а потом, когда мы вернемся, будем восстанавливать Ленинград. Держись, папа! Бей немца без жалости!

И обгоревшие, растрескавшиеся губы тронула широкая улыбка. А я вдруг понял, насколько мне повезло. Мужик без ноги, весь в ожогах лежит и не унывает. Так что мы тем паче прорвемся!

— Ворон считаешь? — знакомый насмешливый голос окликнул меня со стороны входа в больницу.

Я обернулся, с глубоким удовлетворением отметив, что голова снова не закружилась. И увидел на крыльце госпиталя улыбающегося Маринеско.

— Александр Иваныч! — я вскочил с лавочки, где отдыхал после прогулки по больничному дворику.

Командир М-96 быстрым шагом направился ко мне, обнял, похлопал по спине и плечам.

— А я тут вырвался ненадолго, на трамвае доехал, как до войны, — начал рассказывать он. — Иду к доктору, говорю, дайте хоть на минуту к нему зайти. Петр Андреевич мне отвечает, что ты уже бегаешь, я тут же благодарю его и — в палату. А тебя там, бродяга бакинский, и нету!

— Бегаю, — подтвердил я. — Не могу же я только лежать и в гальюн ходить. Скучаю по морю. Как вы там? А то мне, сам понимаешь, никто не докладывает!

Маринеско слегка задумался, улыбка исчезла с его лица.

— Да как тебе сказать, Ваня. Мы-то вроде как хорошо, хотя кучу народу ранило и поубивало. У нас краснофлотца Друзева чудом не разорвало. Лежит тоже здесь, в одной из палат, но в море не скоро пойдет, это точно. У тебя вон, ты и так наверняка знаешь, штурмана выбило, говорят, надолго. Но главное, что живой остался.

— А лодки? — напряженно спросил я.

— На ремонте, — пожевав губу, сказал Александр Иваныч и закурил. — Все три. Рули, винты повредило, и говорят, что до осени ждать теперь нужно. Причем не факт, что к началу сентября все готово будет. Но моя-то хотя бы своим ходом дошла, там шансы высокие, а Гладилинскую и твою на буксире тащили. Под обстрелом этих стервятников, к слову.