— Ты изменилась. Раньше ты была мягче.

— Раньше я была доверчивее. Это не совсем синонимы, но я понимаю, почему тебе было удобнее их путать.

Он подошёл к двери, потом обернулся, будто пытался разыграть финальную сцену из мелодрамы, которую сам же и сценарировал последние два месяца.

— Я не хочу разводиться.

— А я не хочу узнавать из чужого телефона, что мой муж называет меня «холодильником». Так что тут у нас классическое расхождение интересов, Стас. Обычно в таких случаях помогает медиатор. Или адвокат. У меня, кстати, уже есть.

Упоминание адвоката произвело на него эффект, сравнимый с включением сигнализации в машине посреди тихой ночи.

— Ты уже нашла адвоката?

— Да, зовут Эдуард Всеволодович. Очень методичный мужчина. У него, кажется, персональный рейтинг непунктуальных мужей, и, поверь, ты там не первый в списке, но точно не последний.

— Ты серьёзно.

— Я всегда серьёзна, когда речь заходит о деньгах, документах и о людях, которые называют меня бытовой техникой.

Стас потоптался у двери, взял с тумбочки собственные тюльпаны — видимо, решив, что раз извинение не приняли, цветы можно вернуть в оборот, — и вышел, чуть не забыв закрыть дверь. Марина закрыла её сама, аккуратно, будто ставила финальную точку в бухгалтерском отчёте.

Она вернулась на кухню, достала блокнот и написала сверху крупными буквами: «Попытка оправдания № 1 — провалена. Причина: отсутствие фактического раскаяния, наличие фразы про холодильник».

Через минуту зазвонил телефон. Это была Оля.

— Ну как? — спросила подруга без предисловий, будто ждала эфира с прямым включением.

— Он приходил. Принёс тюльпаны и теорию о кризисе среднего возраста.

— Тюльпаны забрал обратно?

— Забрал.

— Класс, экономный даже в кризисе. Слушай, а он извинялся вообще?

— Он объяснял. Есть разница: извинение — это когда признаёшь вину, а объяснение — это когда пытаешься убедить меня, что виновата я, потому что была слишком организованной женой.

Оля присвистнула.

— То есть он тебя фактически обвинил в том, что у тебя порядок в документах?

— И в холодильнике, да.

— Мариш, я тебя обожаю, но иногда мне кажется, что твой муж — это персонаж из юмористического сериала, который случайно попал в твою реальную жизнь.

— Он и есть такой персонаж. Просто раньше я смотрела этот сериал изнутри и без субтитров.

Они посмеялись, хотя смех этот был с горчинкой — той самой, которая появляется, когда смешно и одновременно немного больно.

— А что дальше? — спросила Оля.

— Дальше — план. Эдуард Всеволодович уже готовит бумаги. И, кажется, мне нужно смена обстановки. Проветрить голову.

— Куда собираешься?

— Пока не знаю точно. Может, к тётке в тот реабилитационный центр, она давно звала приехать помочь ей с бумагами. Хоть какое-то время не буду видеть тюльпаны и слышать про холодильники.

— О, звучит как начало нового сезона, — засмеялась Люся. — Я бы посмотрела.

— Только не рекламируй заранее, — усмехнулась Марина. — Пусть сначала будет хотя бы одна серия без драмы.

Она положила трубку, посмотрела на список на холодильнике и, чуть подумав, дописала внизу новый пункт: «Проверить билеты. Уехать хоть на неделю. Забыть слово „зайка“ как вид».

За окном темнело, и впервые за последние недели в этой темноте не было ничего пугающего — только предвкушение, что дальше будет что-то новое, и, возможно, чуть менее предсказуемое, чем муж с тюльпанами в понедельник вечером.

Решение созрело внезапно, как прыщ перед важным свиданием — неприятно, но игнорировать бессмысленно. Марина сидела на кухне, разглядывая таблицу «Актив/Пассив бывшего мужа», когда позвонила тётя Валя.

— Марин, ты меня слышишь? Я говорю — приезжай. У меня тут санаторий, воздух, тишина, никто не звонит и не выясняет отношения через мессенджер в три часа ночи.

— Тётя Валя, это же реабилитационный центр для людей после травм, а не спа.

— А ты после какой травмы, по-твоему, находишься? — резонно заметила тётя. — Душевной. Приезжай, поработаешь у меня администратором на месяц, развеешься. У нас тут даже бассейн есть, хотя туда, если честно, лучше не соваться — там Геннадий Петрович делает аквааэробику и разбрасывает энергию так, что вода потом полдня не успокаивается.

Марина усмехнулась впервые за неделю.

— Хорошо. Я приеду.

— Только вещи возьми практичные. У нас тут не Дольче Габбана, у нас тут тапочки и функциональность.

Марина повесила трубку и посмотрела на чемодан, который стоял в углу спальни ещё со времён их с Стасом последнего совместного отпуска — того самого, где он «случайно» весь вечер сидел спиной к морю, лицом к телефону.

Собираться она решила по списку. Разумеется, по списку — иначе какая же она Марина.

Список вещей для новой жизни:

Ноутбук (работа не ждёт даже кризис личности).

Три деловых костюма — на случай, если реабилитационный центр всё-таки устроит совет директоров.

Пижама с оленями — для душевного комфорта.

Блокнот планов мести — уже наполовину исписанный.

Фотография со свадьбы — чтобы порвать по приезде под хорошее настроение, если найдётся спичка.

Оля, узнав о переезде, отреагировала со свойственным ей энтузиазмом:

— Санаторий?! Марина, там же одни бабушки с давлением и мужики после инфарктов!

— Оль, мне сейчас как раз нужны мужики после инфарктов. Хотя бы никто не изменит — сердце не позволит.

— Ты потрясающая женщина, но иногда твой чёрный юмор пугает даже меня.

— Спасибо, я стараюсь.

Стас, узнав о её отъезде через общую подругу (потому что сам Марине звонить уже стеснялся, но информацию собирать не перестал), примчался под предлогом «забрать свою зарядку от бритвы».

— Ты уезжаешь? — спросил он, стоя в дверях с видом человека, у которого отняли законное имущество.

— Уезжаю, Стас.

— А как же... — он замялся, — как же наш дом?

— Дом останется на месте. Ты, кстати, тоже не можешь остаться в нём. Даже один. С холодильником, полным еды, которую готовила я, и рубашками, которые гладила я.

— Марина, Стас всё исправит, — сказал он, снова переходя на третье лицо, что означало высшую степень его драматического самобичевания.

— Стас пусть исправит хотя бы свою привычку говорить о себе в третьем лице, для начала. А там посмотрим.

Она захлопнула дверь чемодана с таким звуком, что Стас вздрогнул сильнее, чем от их развода.

Дорога до санатория заняла три часа, за которые Марина успела: прослушать два подкаста про финансовую независимость женщин после развода, съесть пачку крекеров и мысленно составить ещё один список — «Что я скажу, если встречу там симпатичного мужчину». Список получился коротким и состоял из одного пункта: «Ничего, потому что мужчины меня временно не интересуют, кроме как объекты статистики разводов».

Санаторий встретил её запахом хвои, хлорки из бассейна и объявлением на входе: «Тихий час с 14 до 16, просьба соблюдать, Геннадий Петрович».

Тётя Валентина, невысокая энергичная женщина с голосом, способным поднять с постели даже пациентов в самой глубокой коме, обняла Марину на пороге.

— Ну наконец-то! Идём, покажу твою комнату. И администраторскую, где ты будешь спасать этих несчастных от бюрократии, а меня — от нервного тика.

Комната оказалась скромной, но чистой: кровать, шкаф, окно с видом на сосны и — что особенно порадовало Марину — полное отсутствие любых напоминаний о семейной жизни.

— Тётя Валя, а тут что, все пациенты — пенсионеры?

— В основном да. Но есть один... — тётя Валентина сделала эффектную паузу, достойную сериала, — молодой. Ну, относительно молодой. После аварии. Характер у него — как у бетономешалки в разгаре работы. Всех медсестёр уже распугал, физиотерапевта поменял три раза.

— Звучит как персонаж, с которым я точно не хочу связываться, — твёрдо сказала Марина.

— Конечно, конечно, — тётя Валентина явно улыбалась одними глазами. — Никто и не предлагает связываться. Просто завтра тебе с документами по его палате разбираться — у него там путаница со страховкой, а он от злости уже сломал две ручки, пытаясь подписать бумаги левой рукой.