— Звучит как отдельная глава твоего знаменитого блокнота.

— Уже записываю мысленно.

Она направилась к выходу, но у двери обернулась — не по необходимости, а потому что не смогла удержаться.

— Кстати, поздравляю с кругом без трости. Это правда впечатляет.

— Спасибо, Марина Андреевна. Особенно приятно слышать это от человека, который держит эмоции в электронных таблицах.

— Некоторые эмоции туда просто не помещаются, — сказала она, уже почти скрывшись за дверью, и в её голосе впервые за долгое время прозвучала честность без единой капли сарказма.

Виктор остался сидеть на диване один, глядя на программу про путешествия, которую больше не выключал, потому что в этот вечер даже равнодушный телевизор казался частью хорошего дня. Реабилитация подходила к концу, тело медленно возвращалось к прежней уверенности, и вместе с этим возвращалось нечто большее — ощущение, что жизнь после аварии не просто восстанавливается до прежнего уровня, а строится заново, причём в куда более интересном направлении, чем прежний офисный маршрут между совещаниями и отчётами.

Виктор назначил разговор с формулировкой «нужно поговорить», от которой у Марины всегда сводило челюсть — она сама так начинала увольнять сотрудников, знала, чем это пахнет.

— Если ты сейчас скажешь, что мы «слишком разные люди», я оформлю это как расторжение договора и попрошу компенсацию за моральный ущерб, — предупредила она, садясь напротив него на кухне съёмной квартиры.

— Марина. Помолчи одну минуту, — сказал Виктор, и в его голосе не было привычной командной уверенности. Было что-то другое, более неровное.

— Одну минуту молчания? Это что, траур по нашим отношениям?

— Это попытка сказать что-то важное без твоих комментариев на каждое слово.

Марина сложила руки на груди и демонстративно поджала губы, как первоклассница, которую заставили дать обещание.

— Я привык всё контролировать, — начал он. — Компанию, проекты, людей. После аварии я месяц не мог сам налить себе воды, и знаешь, что было хуже физической беспомощности?

— Что?

— Что я разозлился на тебя за то, что ты видишь меня таким. Не на аварию. На тебя. Потому что ты — единственный человек, при котором я перестал притворяться сильным.

Марина открыла рот, чтобы вставить что-то саркастичное, но слова застряли где-то между гортанью и совестью.

— И вот это меня напугало сильнее, чем инвалидное кресло, — продолжил он. — Потому что если ты уйдёшь, а ты имеешь полное право уйти после того цирка со Стасом, я не знаю, к чему возвращаться. Контроль без тебя — просто одиночество с хорошей организацией.

Марина молчала, что для неё было равносильно объявлению чрезвычайного положения.

— Скажи что-нибудь, — попросил он. — Даже сарказм. Я привык к твоему сарказму, тишина меня пугает больше.

— Я думаю, — медленно сказала она, — о том, что ты только что произнёс более честную речь, чем Стас за все восемь лет брака. И это одновременно очень романтично и очень грустно с точки зрения моей предыдущей жизни.

— Это ответ?

— Это начало ответа. Дай мне закончить, я тоже кое-что скрывала.

Виктор откинулся на спинку стула, насколько позволяла спина, и приготовился слушать — впервые за долгое время добровольно, а не потому что физически не мог встать и уйти.

— Я боюсь привязываться, — призналась Марина. — Не потому что ты плохой. А потому что я хороший финансовый консультант и знаю, как быстро активы обесцениваются, если вложить в них душу. После Стаса я решила: больше никаких инвестиций без диверсификации рисков.

— И как твоя диверсификация поживает последние два месяца?

— Плохо. У меня весь портфель в одном активе. В тебе. Это категорически противоречит моим профессиональным принципам.

— Значит, ты нарушаешь правила ради меня.

— Ненавижу это признавать, но да. И если ты сейчас скажешь что-то снисходительное типа «я знал», я подам жалобу в трудовую инспекцию за моральное давление.

— Я не знал, — тихо сказал Виктор. — Я надеялся.

Марина протянула руку через стол, и он взял её — неловко, потому что пальцы после аварии ещё плохо слушались, но крепко, насколько получалось.

— Ладно, — сказала она, шмыгнув носом с максимально возможным достоинством. — Значит, портфель остаётся без диверсификации. Но если ты хоть раз начнёшь командовать мной, как своими прорабами, я устрою тебе такой корпоративный переворот, что Стас на его фоне покажется невинным младенцем.

— Договорились, — усмехнулся Виктор. — А теперь, раз момент истины прошёл, может, поговорим о том, как окончательно добить твоего бывшего мужа? Я тут придумал одну юридическую тонкость.

— Вот это, — сказала Марина, вытирая глаза и улыбаясь, — самые романтичные слова, которые я слышала за последние восемь лет.

Марина отставила кружку на подлокотник и посмотрела на Виктора так, будто хотела проверить, не пошутил ли он про «привыкание не всегда плохо».

— Знаешь, — сказала она, — у меня в блокноте есть ещё один пункт, который я тебе не покажу.

— Теперь я обязан узнать, — Виктор чуть подался вперёд, насколько позволяла спина. — Секретность только повышает интерес, это базовая психология переговоров.

— Ты сейчас пытаешься договориться со мной, как с подрядчиком?

— Я пытаюсь договориться с тобой, как с человеком, который прячет от меня блокнот. Разница есть, но не принципиальная.

Марина фыркнула и всё же приоткрыла страницу, держа её на расстоянии.

— Пункт двадцать второй, — прочитала она вслух, стараясь звучать максимально деловым тоном. — «Не влюбляться в человека на ходунках с сухим юмором. Слишком удобная драматургия для романа».

Виктор помолчал секунду, и на его лице появилось что-то среднее между усмешкой и растерянностью — редкое сочетание для человека, привыкшего держать лицо на переговорах любого уровня.

— Драматургия и правда удобная, — признал он. — Но я бы предпочёл, чтобы ты составляла списки не из страха перед сюжетом, а из интереса к результату.

— Ты сейчас цитируешь мне мою же методику против меня.

— Учусь у лучших, — Виктор пожал плечами, насколько это было возможно. — Кстати, раз мы обсуждаем списки: у меня тоже есть один пункт, неофициальный.

— Ну началось. Какой?

— «Не давать советы бывшему мужу клиентки по телефону, если хочешь, чтобы она считала это невинной помощью, а не ревностью».

Марина застыла с блокнотом в руках.

— Это была ревность?

— Это было управление рисками, — сухо ответил Виктор, но уголок его рта предательски дёрнулся. — Просто риски у меня, похоже, шире, чем я планировал.

Марина медленно захлопнула блокнот и отложила его на стол, будто он вдруг стал слишком горячим.

— Знаешь, Виктор, — сказала она тише, — обычно мужчины после развода дарят мне букеты извинений от чужого имени. А ты угрожаешь моему бывшему юридическими последствиями и называешь это заботой. Это должно бы меня пугать.

— И как, пугает?

— Немного. Но в основном — раздражающе приятно.

— Тогда будем считать это прогрессом, — Виктор кивнул с деловитой серьёзностью, будто подводил итог совещания. — Следующий пункт плана — ты перестаёшь прятать блокнот от меня, а я перестаю делать вид, что звонил Стасу исключительно из принципа.

— Договор дороже денег?

— В строительстве это называется техническое задание, — ответил Виктор. — И оно у нас, кажется, только что появилось.

Марина рассмеялась, впервые за вечер по-настоящему легко, и потянулась налить себе свежего чая — вечер вдруг показался значительно менее катастрофичным, чем начинался.

Виктор сидел за столом, разложив документы веером, будто играл в карты на крупную ставку. Марина расставляла рядом чашки с кофе — тактика подготовки требовала топлива, а не только стратегии.

— Итак, — начал он, откладывая трость, которая теперь служила скорее украшением интерьера, чем необходимостью. — У нас есть три козыря. Финансовые нарушения Стаса, показания Виолетты, которая, по слухам, уже готова говорить, и твой личный фаворит — список из двадцати пунктов.