Марина вздохнула. Судьба, судя по всему, обладала весьма своеобразным чувством юмора — и, похоже, решила напомнить об этом уже на следующий день.

Вечером, разложив вещи по шкафу (разумеется, по цвету и функции — костюмы слева, пижама с оленями справа, блокнот мести — на прикроватной тумбочке, поближе к сердцу), Марина села на кровать и посмотрела в окно. Сосны шумели, где-то вдалеке доносился приглушённый смех медсестёр, и на секунду ей показалось, что жизнь, хоть и перевёрнутая с ног на голову, начинает выравниваться.

«Новая глава», — подумала она и тут же одёрнула себя за пафос. Списки, Марина. Держись списков. Списки не предают.

Она достала блокнот и записала:

План на первую неделю в санатории:

Разобраться с документами (даже с теми, что принадлежат раздражённым бетономешалкам в человеческом обличье).

Не думать о Стасе больше пяти минут в день.

Найти новый смысл жизни. Или хотя бы новый список для старого смысла.

Не флиртовать с пациентами. Особенно с теми, кто ломает ручки от злости — от таких обычно вся посуда в доме страдает.

Она закрыла блокнот, выключила свет и, засыпая, слышала, как где-то в конце коридора кто-то очень настойчиво и очень грубо требовал у медсестры «нормальный, а не этот дурацкий», кофе.

Марина улыбнулась в темноте. Завтра, кажется, будет интересный день.

Реабилитационный центр «Ясные зори» пах хлоркой, липовым чаем и чужими надеждами. Марина приехала сюда не отдыхать — приехала прятаться.

Списки — вот что держало её на плаву. В блокноте появился новый раздел: «Пункт 21. Найти внутренний покой (срок: неопределённый, бюджет: неограниченный)». Она шла по парку, обдумывая формулировку, когда откуда-то из-за кустов раздался голос, привыкший командовать полками.

— Нет. Не так. Я сказал — левой рукой держать трость, а правой — чашку. А не наоборот, Геннадий Петрович!

Марина завернула за угол и увидела картину, достойную отдельного пункта в её списке жизненных абсурдов: крупный мужчина лет сорока пяти, в спортивном костюме, сидел на скамейке и с видом полководца, потерпевшего единственное в жизни поражение, пытался налить себе кофе из термоса. Термос не поддавался. Рука в фиксаторе дрожала. Кофе благополучно оказался на его же коленях.

— Твёрдая рука подводит, — сочувственно заметила Марина, не удержавшись.

Мужчина поднял на неё взгляд, в котором читалось одновременно раздражение и удивление, что кто-то посмел стать свидетелем его позора.

— Не подводит. Термос дефектный.

— Термос, — Марина кивнула, — конечно. Виноват термос. Обычная история: сначала предают жёны, потом термосы.

Она сама не поняла, зачем это сказала — видимо, три недели молчания требовали выхода. Мужчина хмыкнул, впервые за разговор без раздражения.

— Про жён откуда информация? У меня на лице написано?

— Нет. У меня на лице написано. Просто делюсь наблюдением дня.

— Виктор, — он протянул руку, здоровую, и тут же одёрнул: — Извините, руку сейчас лучше не трясти, недавно собрали заново.

— Марина. Руку не трясу принципиально — у меня своих переломанных надежд хватает.

— Впечатляюще формулируете для человека в спортивных штанах в парке реабилитационного центра.

— Профессиональная деформация. Финансовый консультант. Мы умеем красиво говорить даже про убытки.

— Строитель. Бывший топ-менеджер. Мы умеем командовать даже термосами. Как видите, не всегда успешно.

Марина присела на край скамейки, стараясь держаться на безопасном расстоянии от лужи кофе.

— А что случилось? Если не секрет.

— Стройка. Кран. Не вовремя переставленная балка. Три перелома, полгода реабилитации и невыносимое ощущение, что я теперь завишу от медсестры, которая разговаривает со мной, как с горшком с цветком.

— Тётя Валя?

— Вы её знаете?

— Она моя родственница. Она со всеми так разговаривает. Даже с директором центра.

— Тогда мне немного легче.

Он попытался снова взять чашку — на этот раз левой рукой, как и было велено, — и снова не рассчитал траекторию. Чашка накренилась. Марина, не дожидаясь просьбы, перехватила её и поставила на скамейку.

— Знаете, — сказал Виктор, глядя на спасённую чашку с той же скорбью, с какой обычно смотрят на потерянный контракт, — я двадцать лет управлял стройками на три миллиарда рублей. А теперь не могу справиться с ёмкостью объёмом пол-литра.

— Могу выписать вам справку от финансового консультанта: временные трудности с ликвидностью — это нормально после крупной аварии. Главное — не паниковать и не продавать активы по низкой цене.

— Вы серьёзно сейчас говорите со мной языком отчёта для инвесторов?

— А как ещё с вами говорить? Вы явно привыкли, чтобы всё формулировалось короткими деловыми фразами.

Виктор посмотрел на неё внимательнее — не так, как смотрят на случайную соседку по парку, а так, как смотрят на человека, который неожиданно попал в тон.

— Вы здесь тоже реабилитируетесь? — спросил он. — Хотя, судя по отсутствию гипса, не физически.

— Скорее морально. У меня муж — точнее, уже почти бывший муж — решил, что семейная жизнь и параллельная личная жизнь отлично совмещаются, если о второй никому не рассказывать.

— И вы приехали сюда прятаться от последствий?

— Я приехала сюда составлять план. У меня их, кстати, уже двадцать пунктов.

— Двадцать пунктов чего?

— Как легально усложнить жизнь человеку, который счастливо думал, что ему всё сойдёт с рук.

Виктор помолчал, оценивая услышанное с той же серьёзностью, с какой оценивал бы смету на реконструкцию завода.

— Впечатляющий подход к делу. Большинство людей в вашей ситуации плачут в подушку. Вы составляете техническое задание.

— Плакать в подушку неэффективно. Подушка не даёт обратной связи.

Он неожиданно рассмеялся — коротко, будто разрешил себе это на секунду и тут же спрятал обратно, как что-то не совсем уместное в его нынешнем статусе.

— Знаете, Марина, за полгода в этом месте я слышал много разговоров про смирение, принятие и внутренний баланс. Впервые слышу разговор, который звучит как совещание по антикризисному управлению.

— Так это и есть антикризисное управление. Просто кризис — личный.

— В таком случае, — Виктор кивнул на термос, — раз вы уже спасли одну чашку кофе, может, спасёте и вторую? У меня подозрение, что без посторонней помощи я обеспечу этому парку регулярный аромат кофе на неделю вперёд.

Марина взяла термос, аккуратно налила кофе — идеально, без единой капли мимо, — и протянула чашку Виктору с видом человека, только что закрывшего выгодную сделку.

— Договор о разовом кофейном консультировании считаю исполненным.

— А о постоянном?

— Это отдельный тариф. Обычно требует хотя бы одного совместного обеда без потерь в виде облитых коленей.

— Договорились. Завтра в это же время, эта же скамейка. Я постараюсь обойтись без жертв среди напитков.

— Обещать не буду, что приду, — сказала Марина, вставая. — Но пункт «найти внутренний покой» у меня в списке пока без вычеркивания. Может, ваш парк ему поможет.

Она уходила по дорожке, а Виктор смотрел ей вслед с выражением человека, который только что понял: реабилитация внезапно перестала быть самой скучной частью его дня.

Утро в реабилитационном центре начиналось с запаха кофе и звона битой посуды — и то, и другое исходило из палаты Виктора Северина.

Марина услышала грохот ещё из коридора и, будучи человеком, который не может пройти мимо катастрофы без желания составить план её устранения, толкнула дверь. И снова кофе.

— Что здесь произошло, землетрясение?

Виктор стоял, опираясь на ходунки, и смотрел на осколки турецкой чашки так, будто перед ним разыгрывалась личная трагедия шекспировского масштаба.

— Здесь произошло то, что кофемашина оказалась умнее меня, — процедил он. — И теперь у меня нет ни кофе, ни чашки, ни достоинства.