Он усмехнулся, но усмешка быстро уступила месту чему-то более серьёзному, что Марина видела у него редко — растерянности.

— Марина, я хочу сказать одну вещь, и предупреждаю заранее, что скажу её плохо, потому что последний раз я говорил подобное лет пятнадцать назад, и тогда меня, кажется, послали.

— Ободряющее начало.

— Мне нравится проводить с тообой время. И не потому что ты единственный человек, который приносит мне кофе, не спрашивая разрешения на каждый шаг, а потому что ты единственный человек, который не боится сказать мне, что я веду себя как идиот.

— Это была констатация факта, а не комплимент.

— В вашем исполнении это одно и то же.

Марина отложила чашку, стараясь выглядеть так, будто её сердце не устраивает внутри грудной клетки полноценное собрание акционеров.

— Виктор, если ты сейчас пытаешься сказать что-то серьёзное, предупреждаю: я плохо реагирую на серьёзность без предварительного уведомления. У меня для таких случаев обычно есть план и таблица.

— У меня для таких случаев обычно есть исполнительный директор, который делает это за меня, но в данном случае, кажется, придётся справляться самому.

— И как успехи?

— Ужасно, — честно признался он. — Я двадцать лет руководил компанией с оборотом в миллиарды и не могу выговорить одно предложение женщине, которая режет мне хлеб, потому что я до сих пор путаю, какой рукой держать нож после физиотерапии.

— Хлеб я режу, потому что ты держишь нож как оружие противника, а не столовый прибор.

— Марина.

— Что?

— Помолчи пять секунд. Мне нужно закончить мысль хотя бы раз в жизни.

Марина, к собственному удивлению, замолчала. Не потому что испугалась, а потому что впервые за долгое время почувствовала: то, что сейчас будет сказано, важнее любой остроты, которую она могла бы придумать.

— Я, — начал Виктор с той же интонацией, с которой обычно объявлял советам директоров о сделках на миллион, — влюбился в тебя примерно на второй неделе, когда ты накричала на меня за отказ от физиотерапии, а потом лично отвезла меня на приём, ругаясь всю дорогу. Я не признавался себе в этом два месяца, потому что признание означало бы, что мужчина, привыкший контролировать всё, включая погоду за окном своего офиса, потерял контроль над собственными чувствами из-за женщины, которая ведёт учёт своим эмоциям в таблице.

Марина молчала. Не потому что не знала, что сказать, — она знала слишком много вариантов, и все они казались недостаточными.

— Ты закончил мысль? — спросила она наконец.

— Закончил. И теперь чувствую себя нелепо, потому что ты молчишь, а я привык, что после моих объявлений люди хотя бы притворяются впечатлёнными.

— Я впечатлена. Просто пытаюсь понять, добавить ли этот момент в блокнот как пункт или начать новый список.

— Марина.

— Хорошо, хорошо, — она подалась вперёд, взяла его за руку, ту самую, которая всё ещё не до конца доверяла собственным пальцам, и сказала то, что откладывала записывать в любые таблицы, потому что боялась, что цифры это обесценят. — Я тоже. Влюбилась, я имею в виду. Примерно тогда же, если быть точной. Хотя официально я это осознала, когда поймала себя на мысли, что хочу, чтобы ты остался на ужин, а не потому что тебе неудобно готовить самому.

— Это самое неромантичное признание, которое я слышал в жизни.

— А ты сравнил процесс развода с проектом по контролю качества. Мы оба безнадёжны в романтике, Виктор. Придётся справляться тем, что есть.

— Тогда, — он всё-таки улыбнулся, той самой сухой улыбкой, которая за месяцы совместной войны против Стаса успела стать для Марины куда важнее любых слов, — предлагаю справляться вместе. Долго. Желательно без банок с огурцами в качестве испытания на прочность отношений.

— Договорились. Но банку сегодня всё равно открою я. У меня к огурцам принципиальный подход.

— Как и ко всему остальному в жизни.

— Именно поэтому ты влюбился, — сказала Марина, наконец позволяя себе улыбнуться так широко, как не улыбалась уже очень давно. — Признайтесь честно.

— Признаюсь, — Виктор сжал её руку крепче, чем позволяли врачи, но в этот момент оба решили, что врачи могут подождать. — Полностью и без права на апелляцию.

Стас появился в жизни Марины с той же настойчивостью, с какой реклама зубной пасты появляется перед каждым видео на ютубе — не звали, а он уже тут, улыбается и что-то предлагает.

На этот раз он выбрал самый неожиданный плацдарм: благотворительный вечер строительной ассоциации, где Виктор, уже почти официально восстановившийся, должен был получать какую-то награду за многолетний вклад в отрасль. Марина пришла как его пара — событие не то чтобы интимное, скорее протокольное, но для неё оно значило больше, чем любая свадьба: она впервые выходила в свет рядом с человеком, который не заставлял её проверять телефон.

— Марина Андреевна! — голос раздался за спиной, слишком радостный для случайной встречи. — Какое совпадение.

Она обернулась. Стас стоял в костюме, который явно покупал специально к этому вечеру, с букетом, который явно покупал специально к этой встрече, и с лицом, которое явно готовил к этому монологу неделю.

— Совпадение — это когда два события случайно пересекаются, — сказала Марина. — А ты специально узнал, что я буду здесь, и притащился с цветами. Это называется сталкинг с элементами флористики.

— Стас просто хотел поговорить, — сказал Стас, и в его голосе появилась та самая интонация, с которой он обычно объявлял о своих поражениях как о стратегических решениях. — Стас много думал.

— Стас думал в третьем лице? Впечатляет. Обычно тебе и в первом лице тяжело формулировать мысли.

— Марина, я изменился.

— Ты в костюме на два размера меньше, чем тебе нужно, и с букетом хризантем, которые продают на заправке за углом. Это не изменение, это отчаяние в нарядной упаковке.

К ним неторопливо подошёл Виктор — трость в руке, но шаг уже почти уверенный, взгляд тот самый, которым он раньше подписывал контракты на десять миллионов, ни секунды не сомневаясь.

— Добрый вечер, — сказал он Стасу тоном, каким обычно увольняют менеджеров среднего звена. — Вы, я полагаю, тот самый Стас, о котором я слышал так много и всегда в контексте слова «нет».

— А вы, наверное, тот самый инвалид на трости, который решил, что может украсть чужую жену, — выпалил Стас, и по его лицу сразу стало понятно, что фразу он придумал заранее, репетировал в машине, и теперь она прозвучала совсем не так эффектно, как он планировал.

Марина почувствовала, как у неё внутри что-то сжалось — не от страха, а от предвкушения того, что сейчас будет.

— Во-первых, — сказал Виктор спокойно, — я не инвалид, я человек, который восстанавливается после аварии, и разница между этими понятиями примерно такая же, как между «временно закрыт на ремонт» и «списан на металлолом». Во-вторых, чужую жену вы потеряли сами, задолго до того, как я появился в этой истории, так что предъявлять претензии стоит зеркалу, а не мне. А в-третьих, трость — отличная вещь. Хотите, покажу, как ей можно очень доходчиво объяснить человеку, что его взгляды на приличную дистанцию не совпадают с моими.

— Это угроза? — спросил Стас, слегка отступая.

— Это метафора, — сказал Виктор. — Но я готов перейти к буквальному значению, если вы продолжите держать эти хризантемы в направлении моей девушки ещё хотя бы секунд десять.

Стас перевёл взгляд на Марину, ища поддержки, как ребёнок, которого отшлёпали при гостях и теперь надеется, что мама вмешается.

— Марина, скажи ему, — начал он.

— Скажу, — кивнула она. — Стас, знаешь, в чём твоя главная проблема? Ты всегда думал, что извинение — это финальная точка, после которой всё автоматически восстанавливается, как будто нажал «сохранить» в документе. А на самом деле извинение — это только заявка на рассмотрение, и рассматривать её будет тот, кому ты причинил вред. Я рассмотрела. Ответ отрицательный. Обжалованию не подлежит.