Первым делом я шагнул к аппарату и двинул ползунок до самого нуля, и гудение под крышкой сразу стихло.

— Всеволод Сергеевич! — Вениамин вскочил, и карандаш покатился по мокрому полу. — Вы получили записку? Смотрите, вы только смотрите!

— Пульс?

— Сто пятьдесят. Было сто сорок, когда я писал.

— Барон! — заревел из купели Обухов и шлёпнул ладонью по воде. — Барон, мне двадцать лет! Сердце стучит, как у жеребца! Лезьте ко мне, тут места на троих!

Я присел у края купели и взял его за запястье, и пульс под моими пальцами бился часто и туго, обгоняя сам себя.

Тогда я посмотрел на Обухова лекарским чутьём, тем вторым зрением, которым вижу больного насквозь.

В воде купели всегда растворена жизненная сила, ради неё ко мне и едут лечиться со всей губернии. Обычно она входит в тело медленно, через кожу, и за час человек набирает ровно столько, сколько может унести.

Ток втрое ускорял поступление силы в тело — точно так же днём он проталкивал в суставы Никанора лекарство Варвары.

Прежде всего сила шла к сердцу. На моих глазах оно молодело и колотилось теперь за троих.

Жилы же остались старыми и натянутыми — это я разглядел в нём ещё днём на крыльце. Молодое сердце гнало по ним кровь с такой силой, что рано или поздно какой-нибудь сосуд должен был лопнуть.

— Сколько он под током? — спросил я, не выпуская руки купца.

— Полтора часа, — Вениамин сглотнул. — Я хотел четверть часа, Всеволод Сергеевич. Честное слово, только четверть.

— Рассказывай. Коротко.

— Я пришёл мерить, как новая вода проводит ток, — это мне для тетради нужно было. А Пров Силыч уже сидел здесь. Попросил того же, что днём у Никанора, только посильнее.

— И ты согласился.

— Вы же сами сказали в гальванической, что ток несёт лекарство сквозь кожу, — Вениамин развёл руками. — Я и подумал, что сила воды тоже лекарство. Значит, ток понесёт и её.

Я вспомнил, что сам сказал ему днём у аппарата, и почувствовал, как у меня дёрнулась щека.

— И понёс, — сказал я.

— Понёс! — даже сейчас глаза у Вениамина горели от восторга. — Вы взгляните на бороду. Седина уходит от корней. Я каждые десять минут отмечаю изменения. И пятна на руках бледнеют. Это же явление, Всеволод Сергеевич!

Я взглянул, и у самого подбородка борода у корней потемнела почти до черноты — примерно на палец от кожи.

Старческие пятна на тыльной стороне его ладоней побледнели и почти слились с кожей.

— Явление, — согласился я. — Только через полчаса у этого явления лопнет жила в голове. Это называется удар, Вениамин.

Он побелел и выронил часы, и те закачались на цепочке возле колена, прямо передо мной.

— Пров Силыч, — сказал я громко. — Вылезайте.

— Не вылезу! — купец оскалился во весь рот. — Мне в жизни так хорошо не было, барон! Ещё час, и я вам тысячу дам. Две дам!

— Через час у вас лопнет жила в голове, и Аграфена Ильинична останется вдовой с тремя шубами.

Купец перестал улыбаться, и я впервые за эту ночь увидел в его глазах что-то трезвое.

— Ой… — медленно простонал Пров Силыч. — А как же так?

— Давайте руку.

Вылезал он тяжело, держась за меня и за Вениамина, и вода стекала с него ручьями на каменный пол.

Купец сел на скамью, качнулся и схватился за затылок, а потом из носа у него разом хлынула кровь, заливая грудь.

— Голова, — выдохнул он. — Ох, голова лопнет. И звон в ушах, барон, колокола целые…

— Это жилы, — сказал я Вениамину, прижимая купцу к носу полотенце. — Давление в них такое, что кровь ищет выход. Хорошо, что пошла носом. Хуже, если бы пошла в мозг.

Дверь хлопнула, и в купальню влетела Лиза с часами в кулаке, в шубе поверх домашнего платья, а за ней пыхтел Ефим с ведром снега.

Ей хватило одного взгляда на окровавленного купца и провода у купели — мне не пришлось ничего объяснять.

— Ефим, снег в полотенце и на затылок, — скомандовала она. — Таз горячей воды сюда, и горчицы из моей аптечки. Ноги ему парить будем.

— Горчицы? — переспросил Вениамин.

— Горячая вода с горчицей тянет кровь к ногам, подальше от головы, — Лиза уже считала пульс. — Сто пятьдесят два. Всеволод, по-старому тут надо бы пиявок за уши поставить, лишнюю кровь выпустить.

— Пиявок не надо, — сказал я. — Лишняя у него не кровь. Лишняя у него сила, и её я заберу сам.

Я положил одну ладонь ему на грудь, а другую на шею, туда, где под кожей бешено билась толстая жила.

Сила хлынула в меня сразу, горячая и тяжёлая, и руки заломило болью до самых плеч. Держать её в себе было нельзя: после рощи я и так ещё не набрал прежних сил.

Леонид однажды тоже пересидел в купели, но у него собственный дар выжег лишнюю силу, и она вышла у него из ладони белым огнём. У купца дара не было, и всё, что в него загнали, металось у него внутри и искало выход.

Я огляделся и увидел на стене связку сухих берёзовых веников, заготовленных Ефимом для парной ещё летом.

— Вениамин, веники! Тащи сюда все, сколько есть!

Он сорвал связку с гвоздя и бросил к моим ногам, и я прижал к сухим прутьям колено, не отнимая рук от больного.

Сухое дерево принимает жизнь жадно — это я знал ещё по той веточке тысячелистника, что позеленела у меня в пальцах над огнём Леонида. Я пропускал через себя силу купца и отдавал её прутьям понемногу, чтобы не захлебнуться самому.

Через минуту под моим коленом что-то зашуршало, и сухие прутья покрылись почками, а затем они лопнули и выпустили клейкие зелёные листочки.

Ефим так и замер в дверях с тазом, и вода плеснула ему на сапоги.

— Сто тридцать, — считала Лиза вслух, держа купца за запястье. — Сто двадцать. Сто десять…

Кровь из носа остановилась, Обухов перестал держаться за затылок и откинулся к бревенчатой стене.

— Отпускает, — пробормотал он. — Колокола тише стали. Барон, это что ж такое было?

— Жадность, Пров Силыч, — сказал я. — Ваша и учёная.

Ноги Обухова уже стояли в тазу с горчичной водой, а Ефим прижимал к его затылку полотенце со снегом, и талая вода капала мне на сапоги.

— Девяносто, — сказала Лиза через четверть часа и наконец отпустила его руку. — Восемьдесят восемь. Жить будет.

Купец не дождался конца её слов и захрапел прямо на скамье, привалившись к стене плечом.

— Это ты сделал? — Лиза кивнула на зелёные веники.

— Я. Силу из него надо было куда-то деть, а сухое дерево берёт её охотно.

— А если бы веников не оказалось?

— Тогда пришлось бы держать её в себе, — сказал я. — И к утру у тебя было бы двое больных вместо одного.

Лиза медленно повернулась к Вениамину, а тот вскочил со скамьи ещё прежде, чем она открыла рот.

— Двадцать минут, Вениамин, — сказала она. — Я всем говорила, и тебе первому. Двадцать минут — обычный сеанс. Час — крайний предел, дальше начинаются необратимые изменения.

— Я помню, Елизавета Павловна.

— Помнишь, — Лиза кивнула на бороду купца. — Вот они, необратимые. Седина к нему уже не вернётся. Тебе ещё повезло, что этим всё и кончилось.

Вениамин смотрел в пол, и уши у него покраснели так сильно, что даже пар этого не скрывал.

— Теперь слушай меня, — строго сказал я. — Ты сегодня открыл важную вещь. Ток и правда несёт силу воды в тело, и быстро.

— Значит, я был прав? — он вскинул голову.

— Прав. Поэтому метод и опасен. Полтора часа дали такой эффект. Три часа его убьют. Отныне без меня никаких опытов — ни с водой, ни с током.

— Понял, Всеволод Сергеевич.

— Записи свои оставь. Только никому их не показывай.

Он открыл было рот, потом закрыл его и кивнул, глядя куда-то мимо моего плеча.

Ефим всё стоял у стены и смотрел на зелёные веники у моих ног, и пахли они посреди зимы маем.

— Барин, а с этими-то что делать?

— Запри в чулан. И никому ни слова.

— Могила, барин, — Ефим тяжело вздохнул. — Я тут у вас такого навидался, что одним веником больше, одним меньше.

Купца мы втроём перенесли в дальнюю палату, отведённую для тяжёлых больных, и домой я вернулся только к четырём утра.