Лиза уже стояла на коленях с другой стороны.

— Это шнуровка, — сказала она. — Её надо распустить, сейчас же.

— Здесь? Посреди обряда? — Эрдман вскинул на неё глаза. — Вы в своём уме, сударыня? Это моя пациентка, и я не позволю.

— Тогда спасайте её сами, — ответила Лиза, не поднимая головы. — Минута у вас ещё есть.

Эрдман снова положил ладонь на кристалл, и тот засветился ярче, только я видел, что княжна от этого не задышала.

Распустить шнуровку на княжне посреди зала, на глазах у государя, значило устроить скандал, о котором столица будет судачить до следующего Житенева дня. Дождаться конца обряда значило через минуту хоронить девушку.

Я встал над княжной спиной к помосту и раскинул полы сюртука, закрывая её от сотен глаз.

— Барон, вы стоите спиной к государю! — прошипел у меня над ухом седой сановник со звездой на груди. — Это оскорбление обряда!

— Ничего, переживёт, ваше превосходительство, — ответил я, не оборачиваясь. — А она может и не пережить.

— Дамы, встаньте кругом, — сказал я негромко, но так, что меня услышали. — Плечом к плечу.

Две пожилые дамы переглянулись и шагнули ко мне первыми. За ними подтянулись остальные, и через мгновение вокруг княжны сомкнулась стена из шёлка и бархата.

Лиза сунула руку мне в карман, вытащила мой перочинный нож и раскрыла его одним движением.

— Держите ей голову, ваше сиятельство, — велела Лиза.

Княгиня Зарецкая, которая полчаса назад называла Лизу милочкой, опустилась на колени в своём тяжёлом бархате и послушно взяла дочь за виски.

Лиза перевернула княжну на бок и полоснула ножом по шнуровке на спине. Шнурки один за другим лопались под лезвием, и после четвёртого щелчка княжна со всхлипом втянула воздух.

Потом она закашлялась и вдохнула ещё раз, глубже, и я увидел, как синева медленно сходит у неё с губ.

Лиза положила ладонь ей под ключицу и влила немного своей силы. Щёки у княжны порозовели, и вскоре она открыла глаза и посмотрела на меня.

— Мама? — прошептала она. — Мама, я упала?

— Лежи, лежи, Ксюша, — ответила княгиня, и подбородок у неё задрожал.

На хорах тем временем допели последний стих, и обряд закончился своим чередом. Дамы понемногу разошлись, и в зал снова хлынули голоса, только теперь все они говорили об одном.

— Корсет разрезали! Посреди обряда!

— Зато девочка жива, Марья Петровна. Вы бы предпочли наоборот?

Кристалл слетел на паркет ещё тогда, когда Лиза переворачивала княжну, и теперь я поднял его раньше Эрдмана.

Он оказался тёплым и сразу потянул тепло из моих пальцев, ровно и жадно. Под браслетом тут же заныло знакомым холодом.

Я перевернул камень в ладони и поднёс оправу к свечам. На серебре, с исподней стороны, был выбит круг, а в круге две линии, сходящиеся под углом.

— Артефакт как раз начал действовать, — сказал Эрдман, поднимаясь с колен и отряхивая брюки. — Ещё минута, и токи пришли бы в равновесие.

— Ещё минута, и вы бы заказывали по княжне похоронный ритуал, — ответил я.

Вокруг нас кто-то охнул, и зашелестели веера.

Эрдман побагровел до самых ушей и протянул ко мне руку.

— Верните, барон. Это работа лучших мастеров столицы.

Я прислушался к нему чутьём, пока он стоял с протянутой рукой. Сердце у лекаря частило от злости, и никакой завесы на нём не было. Этот человек сам не знал, что носит на цепочке.

— Осторожнее с ним, господин лекарь, — сказал я. — Этот камень не даёт, он берёт.

Эрдман фыркнул, и тут из-за его плеча шагнул ко мне его ассистент, тот самый плотный господин.

— Позвольте, барон, — сказал он и стянул с правой руки белую перчатку. — Генрих Густавович очень дорожит этой вещью.

На пальце у него блеснул перстень с синим камнем, крупным, с голубиное яйцо.

Улыбался он мне приветливо, по-приятельски, ничем не выдавая, что третьего дня нанимал в трактире у Сенной вора для моей невесты.

Я коснулся его чутьём, и сердце читалось смутно, словно сквозь плёнку. Такую же завесу я видел у Ржевуцкого у ключа.

Оставить у себя чужую вещь на глазах государя значило прослыть вором и перечеркнуть всё, что Лиза сейчас сделала для княжны. Пришлось вложить кристалл в протянутую ладонь, и пальцы господина сомкнулись на нём мягко, по-хозяйски.

— Благодарю вас, — выговорила княгиня Зарецкая, поднимаясь с колен.

Она встала над дочерью в смятом бархате и смотрела на Лизу. Слова давались ей с трудом, но она всё же повторила их громко, чтобы слышали все вокруг.

— Благодарю вас, Елизавета Павловна. Я ваша должница.

Потом она повернулась к Эрдману, и голос у неё сделался ледяным.

— А вы, Генрих Густавович, час назад уверяли меня, что моя дочь совершенно здорова.

— Ваше сиятельство, токи княжны…

— Токи, — повторила княгиня так, что доктор осёкся на полуслове. — Завтра пришлёте мне счёт за все ваши токи. Последний.

Лиза поднялась с колен, протянула мне нож рукоятью вперёд и только тогда позволила себе выдохнуть. Сирень у неё в волосах даже не помялась.

Бойков протолкался ко мне сквозь толпу, отдуваясь, и взял меня под локоть.

— Ну, барон, скандал вы устроили знатный, — сказал он мне на ухо. — Только скандал этот, кажется, в вашу пользу. Государь видел всё от начала до конца.

— И что сказал?

— Ничего не сказал, — граф усмехнулся уголком рта. — Зато и обряд прерывать не стал. Здесь это дорогого стоит.

Эрдман нагнал меня с Лизой у выхода из зала. Господин с перстнем держался в двух шагах позади и что-то шепнул ему на ухо, прежде чем доктор заговорил.

— Барон, — Эрдман поправил манжету, и голос у него снова сделался гладким. — Вы, я вижу, любите спорить с наукой. Приезжайте завтра в мою лечебницу на Островах. Покажу вам, как лечат в столице.

— Приеду, — ответил я. — Мне давно хотелось посмотреть, откуда берётся ваш прорыв.

— Будем ждать, барон, — сказал господин с перстнем и поклонился. — Непременно будем.

Они ушли, и Лиза проводила их взглядом до самых дверей.

— Тот, с перстнем, даже глазом не моргнул, — сказала она тихо. — Знает, что ты знаешь, и всё равно зовёт к себе.

— Зовёт, — согласился я. — Варвара, помнится, очень просила посмотреть на эту лечебницу.

— Ты поедешь?

— Поеду. Только в этот раз не один.

Я поднял глаза к галерее над залом, откуда весь вечер на гостей смотрели музыканты и любопытные.

У перил стоял Гладышев, в новом фраке и с тростью, и смотрел прямо на меня.

Профессор, пропавший из Саратова вместе с вежливым господином, был бледен и заметно похудел. Наши взгляды встретились, и он отступил от перил и скрылся за колоннами, так и не кивнув.

Совсем недавно в санях на волгинском тракте он уверял меня, что зелёными камнями его не соблазнить.

Не знаю, что происходит, но от меня он не уйдёт.

Я направился следом.

Сейчас и узнаю: друг он мне или враг.

Бойков стоял в трёх шагах от дверей, у колонны.

— Анатолий Васильевич, присмотрите за Елизаветой Павловной немного, — попросил я.

— Время у нас есть. — Граф с поклоном подставил Лизе локоть. — Побуду гувернанткой. Давно мечтал о такой должности.

— Сева, ты куда? — Лиза удержала меня за рукав.

— Старого знакомого увидел. Скоро вернусь.

Пальцы её разжались, и браслет у меня на запястье тихонько заныл. Я знал, что у Лизы сейчас ноет такой же.

После обряда гости хлынули к буфетам, и к лестнице на галерею я пробивался против потока гостей, лавируя между фраками и шлейфами.

Наверху, у перил галереи, Гладышева уже не было. За колоннами, где он скрылся, начинался длинный переход в боковое крыло, и вдоль его стены стояли в кадках лавры и апельсиновые деревья.

Печной жар из решёток в полу высушил землю в кадках до трещин. Ближний лавр отозвался жадно, едва я коснулся его листа, и первым делом прислал мне свою жажду.

Только потом я получил то, за чем пришёл. Совсем недавно мимо кадки прошёл сутулый старик в чёрном фраке, и лавр запомнил его частое дыхание и запах аптеки.