Я опустил стекло, и земля впервые за три дня отозвалась мне в полную силу — сонно, глубоко, из-под снега и корней. До самой лечебницы я тянулся к ней чутьём, наслаждаясь после каменной столицы самим ощущением живой земли.

Лечебница Эрдмана стояла в глубине старого парка, белая, с колоннами и стеклянным куполом над зимним садом. Когда-то здесь была графская дача, про которую рассказывал Сенька, и у крыльца теперь стояли в ряд кареты с гербами.

Вокруг дома кольцом росли липы, и все до одной были серые. Кора на них потрескалась, ветви высохли до самых кончиков, а у корней лежал нетронутый снег, и ни одна из них мне не отозвалась.

Точно так же сохли три берёзы у моего ключа, когда Вениамин гнал ток через купель с Обуховым. Организм сперва обирает то, что под рукой.

Пока Грач разворачивал карету, к боковому крыльцу в двадцати шагах от нас подкатил чёрный фургон с замазанными окошками. Ни единого герба на его дверцах я так и не разглядел.

Двое санитаров в серых халатах принялись выводить из фургона людей. Сначала вышли две бабы с узлами и старик в драном армяке, а последней из фургона выглянула девчонка лет пятнадцати, замотанная в платок до самых глаз.

— Не пойду! — она вцепилась в дверцу обеими руками. — Тётка сюда легла и не вернулась! Не пойду я!

Санитар перехватил её поперёк пояса и потянул к крыльцу, и я услышал хриплый надсадный кашель.

Виктор добежал до фургона раньше меня и встал у санитара на пути.

— А ну пусти девку, — сказал он санитару негромко.

— Не ваше дело, господин хороший. Её на лечение записали.

— Пусти, говорю.

Санитар посмотрел на Виктора снизу вверх и разжал руки.

Когда я подошёл, Лиза уже стояла на коленях в снегу рядом с девчонкой. Она развязала на ней платок, приложила ухо к её спине и велела дышать глубже, а потом постучала по рёбрам.

— Простуда, — сказала Лиза, поднимаясь. — В груди чисто. Малина, горячее питьё и неделя дома на печи. Лечить её здесь нечего.

— Барон! Елизавета Павловна! — Эрдман спускался к нам с парадного крыльца, раскинув руки, и за ним спешили двое господ с записными книжками. — А мы вас с самого утра ждём. Господа из газет тоже.

Увидев девчонку, Эрдман улыбнулся ещё шире и повернулся к газетчикам.

— Бедное дитя боится больниц, — пояснил он. — Простонародье, господа. Им всё кажется, что лекари их режут.

— Елизавета Павловна говорит, что у девочки простуда, — сказал я. — Простуду лечат малиной, Генрих Густавович. Отпустите её домой.

Эрдман покосился на газетчиков, которые уже строчили в записных книжках, и развёл руками.

— Разумеется, барон. Мы никого не держим силой.

Виктор сунул девчонке в кулак монету на извозчика, и она побежала по аллее прочь, кашляя на бегу и ни разу не оглянувшись.

Двух баб и старика санитары тем временем увели в боковую дверь, и лица их я на всякий случай запомнил.

На ступенях крыльца я обернулся к нашей карете. Тень от неё на снегу вытянулась к нам длиннее, чем ей полагалось в полдень, и тут же сжалась обратно.

Внутри было тепло, светло и пахло апельсинами. Виктор с Данилой остались у входа в зимний сад, а меня с Лизой Эрдман провёл под самый купол, где в креслах сидел с десяток его пациентов.

Лакеи разносили им что-то в хрустальных бокалах. Поднесли бокалы и нам, но я остановил лакея жестом, вспомнив просьбу Гладышева, и Лиза молча сделала то же самое.

Апельсиновые деревья стояли здесь вялые, с жёлтыми краями листьев, и тянулись ветками мне вслед, стоило пройти мимо.

Дамы в кружевных капотах сидели с гладкими девичьими лицами, но глаза у них остались старыми и тусклыми. Лиза рядом со мной замедлила шаг и разглядывала их, поджав губы.

— Барон! Тот самый, с купелями? — прогремел из кресла седоусый генерал в бархатном халате поверх мундирных брюк. — Слыхал, слыхал! А мне вот шестьдесят восемь, и сердце у меня как у юнкера! Генрих Густавович, подтвердите!

— Как у юнкера, ваше превосходительство, — подтвердил Эрдман.

— Да вы пощупайте сами, барон! — Генерал сунул мне запястье. — Не стесняйтесь!

Я взял его за руку, и сердце под моими пальцами в самом деле билось молодо и сильно. Только молодость держалась на генерале чужой заплатой, пришитой наспех, и швы по её краям уже расползались.

Фон Штерн по прозвищу Часовщик, торговавший чужим временем, однажды сказал мне, что время, взятое силой, гниёт. Теперь я своими глазами видел, как оно гниёт.

— Сердце у вас и правда молодое, ваше превосходительство, — сказал я. — Через месяц снова приедете?

— А как же! — Генерал расхохотался на весь зимний сад. — Я тут каждый месяц! Пропущу курс, так и до кареты не дойду!

Газетчики заскрипели карандашами, и улыбка на лице Эрдмана застыла намертво.

Кто однажды помолодел в этих креслах, тот ездил сюда до самой смерти, и половина Государственного совета, если верить княгине, давно сидела у Эрдмана на этом крючке.

Эрдман поспешно увёл газетчиков смотреть свои кристаллы, а к нам из боковой двери вышел Ласкин. На ходу он сдёрнул перчатку и поклонился сперва Лизе, потом мне.

— Барон, Елизавета Павловна. — Он развёл руками. — Профессор Гладышев, увы, к вам не выйдет. Ночью ему сделалось дурно с сердцем, и мы уложили его в палату внизу. Там у нас тихо.

Лиза рядом со мной на миг перестала дышать.

— Что с ним? — спросил я.

— Спит, барон. — Ласкин мягко улыбнулся. — И, думаю, проспит долго. А лабораторию его я покажу вам сам. Ключи теперь у меня.

Связка ключей покачивалась у него на пальце рядом с синим камнем перстня и тихо позвякивала.

Внизу у них, говорил вчера старик, спят рядами и не просыпаются.

Значит, будить Гладышева придётся мне, и начну я прямо сейчас.

Я дождался, когда газетчики вернулись под купол зимнего сада. Эрдман привёл их обратно от своих кристаллов, усадил за круглый стол у фонтана и ушёл распоряжаться за боковую дверь.

Всего газетчиков было шестеро, и две из них оказались дамами в строгих тёмных жакетах. В столице женщина шла служить в газету редко, и обычно за этим стоял магический дар, поэтому к дамам я присмотрелся внимательнее.

— Ипполит Маркович, господа газетчики пойдут с нами в лабораторию? — спросил я так, чтобы меня услышали за столом.

Улыбка на лице Ласкина не дрогнула. Надо отдать ему должное: держался он превосходно.

— Боюсь, это невозможно, барон, — сказал он. — Разработки в лаборатории ещё не доведены до ума. Гостям лечебницы мы их пока не показываем.

— Отчего же? — молодой газетчик в клетчатом жилете поднялся из-за стола и назвал издание, которое представлял: «Утренний курьер». — Нашим читателям было бы очень любопытно узнать, как именно вы заготавливаете всё необходимое для работы.

— Пусти я вас туда, молодой человек, и назавтра о моих методах будет знать вся губерния, — дружелюбно ответил Ласкин.

Половина пациентов в креслах тихо рассмеялась.

— Я не хочу из-за нескольких газетных строк потерять всё, что добыл таким трудом, — продолжил Ласкин уже серьёзно.

— Понимаем, понимаем, — почти жалостливо отозвался газетчик и опустился на стул. — Не станем настаивать.

— В таком случае покажите господам газетчикам нижний этаж, — бойко предложил я. — Слухи о том, что оттуда никто не возвращается, откуда-то ведь взялись. Напишут господа статью, и отношение к вашей благотворительности переменится в лучшую сторону.

Ласкин медленно повернулся ко мне, и ключи на его пальце замерли.

— И скрывать не стану, Ипполит Маркович, — добавил я. — Заодно я проведаю своего дорогого друга. Я очень за него переживаю.

Свидетелей вокруг хватало, и давить на жалость я собирался при всех. Лиза рядом со мной опустила глаза и сжала мой локоть.

— Господин барон прав, — вступился газетчик постарше, с пышными седыми бакенбардами. — Эти слухи — одна из причин, почему мы и согласились приехать сюда таким составом, когда вы, Ипполит Маркович, нам написали. Признаться, они будоражат весь город.