— Ласкин, — сказал я. — Дальше.

— А дальше хуже, барин. По ночам с Островов ходят чёрные фургоны, гербов на них нет, окошки замазаны. Кучер одного купца видал у заставы, как в такой фургон бабы с узлами садились. Везут, говорят, на бесплатное лечение. А назад этих баб никто не видал.

Лиза стиснула мою руку так, что браслет впился мне в запястье.

— И третье, барин. — Грач понизил голос. — Подсел ко мне у костра ихний кучер, рыжий, в лисьей шапке. Всё про вас выспрашивал. Что барин пьёт, куда ездит, сколько при нём людей. И золотой мне сунул.

— А ты?

— Взял, — Грач ухмыльнулся в усы. — Чего добру пропадать. Сказал ему, что пьёте вы как сапожник, а людей при вас двое, и оба дураки.

Тут уже Лиза прыснула в ладонь и уткнулась лбом мне в плечо.

— Только Виктору не говори, — сказал я. — Обидится, что его записали в дураки.

— Так я ж для дела, барин. Рыжий обещал ещё заглядывать. Говорит, за каждое словечко по золотому.

— Пусть заглядывает. А что ему рассказывать, я буду говорить тебе сам.

Окошко захлопнулось, и Лиза ещё долго тряслась от смеха у меня под боком.

Про ночной переполох Ласкину донёс кто-то из гостиницы, и по коридору я теперь шёл, приглядываясь к каждому лакею.

Виктор дожидался нас в гостиной, одетый и с ружьём на коленях, и по его глазам я понял, что ложиться он этой ночью и не думал.

Пока Лиза переодевалась у себя, я коротко рассказал ему про Гладышева.

Виктор тяжело опустился на стул, и тот жалобно скрипнул под ним.

— Продал, значит, старик, — сказал он. — А я его к Аникею возил. Он в санях шубу запахивал да про души расспрашивал. Нормальный, думал, мужик.

— Нормальный и есть, — ответил я. — Продался за свои колени, а теперь сам себя выкупает. Завтра я его оттуда вытащу.

— Это как же?

— Через его лабораторию. И через Сеньку.

Брови у Виктора поползли вверх, но расспрашивать он не стал и пошёл за мной в комнату Данилы.

Глаза у нашего тюремщика покраснели от бессонницы, и белый огонёк по-прежнему висел над головой Сеньки. Сам Сенька на стуле посреди комнаты при виде меня подобрался.

— Ласкин знает, что ты у нас, — сказал я. — Сегодня он передавал тебе привет. Велел держать тебя покрепче.

Тень у парня под ногами сжалась ещё сильнее, хотя, казалось, дальше уже некуда.

— Тогда мне конец, барин, — сказал Сенька. — Хоть отпускайте, хоть держите. Такие, как он, хвостов не оставляют.

— Поэтому предлагаю новую сделку.

— Опять торговаться будем?

— Придётся. Воля, дорога из столицы и место у меня в имении, подальше отсюда. Зимой у меня в лесу тихо, а работы хватает на всех.

— А взамен что?

— Одна работа. Завтра в лечебнице на Островах, в лаборатории профессора, на полке будет стоять атлас. Третий том. Его надо вытащить через тень, чтобы ни одна живая душа не заметила.

Сенька присвистнул и почесал затылок под нечёсаными вихрами.

— В ту самую контору, что меня нанимала? — Он помолчал. — Книгу-то утащу, барин. Что на мне надето и что я к себе прижал, то со мной в тень и уходит. Лишь бы атлас был не толще меня самого.

— Не толще. Грамоте учён?

— Вывески читаю. Фамилию на корешке разберу.

— Тогда по рукам.

— По рукам, — Сенька шмыгнул носом. — Лучше уж к вам в лес, чем к ним в подвал.

— Сева, ты что, всё дело вору доверяешь? — Виктор шагнул от двери. — Он сбежит, как только Данила погасит свой огонь. Вор и в твоём лесу останется вором.

— У меня в лесу воровать нечего, кроме грибов.

— Так зимой грибов нету.

— Тем более.

Данила фыркнул и отвернулся к окну, а Сенька впервые с прошлой ночи улыбнулся, криво и робко.

Я сходил в спальню Лизы, открыл окно и отломил от рамы самый тонкий побег сирени. Лиза, уже в халате, молча протянула мне иголку с ниткой и ни о чём не спросила.

Побег я согрел в ладонях, пока на нём не проклюнулись почки, и сам зашил его Сеньке под воротник, с изнанки.

— Ниточку, значит, и мне подложили? — Сенька скосил глаза на воротник.

— Ниточку, — согласился я. — Только моя из тебя ничего не тянет. Она меня зовёт, если свернёшь куда-нибудь не туда.

— А ежели я её выпорю?

— Тогда она позовёт меня громче.

Виктор хмыкнул и наконец поставил ружьё в угол.

— Лечебницу эту я знаю, — сказал вдруг Сенька. — Там прежде графская дача была. Летом я по садам на Островах лазил, яблоки у богатых таскал. Под дачей погреба винные, на полверсты тянутся, до самой воды.

— Откуда знаешь про погреба?

— Так ведь не одни яблоки таскал, барин.

Тут уже и Виктор захохотал, а Данила уставился на Сеньку, приоткрыв рот.

— А тюремщиком я, выходит, только до утра? — спросил Данила.

— До утра, — ответил я. — А завтра едешь со мной на Острова. Огонь держи в кулаке, пока не попрошу.

Данила просиял, и огонёк под потолком разом вспыхнул вдвое ярче, так что Сенька зажмурился.

Утром коридорный принёс к завтраку две свежие газеты и поклонился Лизе так низко, что я сразу понял, о ком в них пишут.

Виктор первым забрал газеты, откашлялся и широко развернул верхнюю.

— «Столичный вестник», — прочёл он с выражением. — «Варварство на Житенев день. Провинциальная лекарка разрезала ножом корсет княжны Зарецкой на глазах у государя. Доктор Эрдман, которого наш сотрудник застал у выхода из дворца, назвал подобное лечение деревенским и опасным для жизни…»

— Деревенским, — повторила Лиза и поставила чашку на блюдце так, что та звякнула.

— Погоди, тут вторая. — Виктор развернул «Утренний курьер». — «Сирень посреди зимы. Кто спас княжну Зарецкую». Ого, Елизавета Павловна. Тут вас целительницей величают, почти что с большой буквы.

— Почти? — Лиза потянулась за газетой.

— А вот ещё, в светской хронике. — Виктор хлопнул ладонью по газете. — «По сведениям нашей газеты, князь К., вернувшись с бала, велел отдать всё бургундское из своего погреба лакеям». Вот у кого нынче праздник!

— Вырежу для Варвары, — Данила уже тянулся за ножницами. — Пусть знает, какой у них там прорыв.

Около десяти я открыл дверь лакею в ливрее с гербом Зарецких, и тот с поклоном передал Лизе записку на голубой бумаге.

Лиза прочла её про себя, и щёки у неё порозовели.

— Читай вслух, — попросил я.

— «Елизавета Павловна. Ксения проспала всю ночь, а утром впервые за год съела весь завтрак. Я ваша должница и повторяю это без свидетелей, что для меня куда труднее. Жду вас на чай в любой день, какой назначите», — Лиза подняла глаза. — Дальше тебе.

— Читай.

— «Барон, будьте осторожны с Эрдманом. У него лечится половина Государственного совета, и ссориться с ним в столице не принято. Мой муж говорит, что даже министры записываются к нему через управляющего». — Лиза перевернула листок. — И приписка внизу, другим почерком. «Можно мне тоже веточку сирени? Ксения».

На подоконнике гостиной чахла в горшке гостиничная герань. Я отломил на раме у Лизы ещё один побег сирени, посадил его в горшок к герани и подержал над ним ладони. Через минуту над горшком закачалась лиловая гроздь, а герань тут же выпустила два новых листа.

Лакей Зарецких следил за моими руками, затаив дыхание, и горшок принял у меня бережно, обеими ладонями.

— Передайте княжне, пусть ставит у изголовья, — сказал я. — Спать будет крепко. И пусть её больше так не затягивают.

— Половина Государственного совета, — повторила Лиза, когда дверь за ним закрылась. — Сева, мы едем к человеку, которого боятся министры.

— Значит, будем вести себя прилично, — ответил я. — Хотя бы до обеда.

Сенька ещё во дворе гостиницы скользнул тенью под сиденье кареты, а Данила всю дорогу держал огонёк зажатым в кулаке, чтобы свет не вытолкнул парня из тени раньше, чем мне понадобится.

За мостом каменная столица кончилась, и потянулись парки, где старые дубы и липы стояли в снегу по самые нижние ветви.