— Земля наши души порождает, она наши души и забирает. Теперь он обрёл покой.

Прощаться с Борисом Владимировичем я вышел на крыльцо. Его сани уже стояли у калитки, с поклажей, увязанной под рогожей.

— Спасибо вам за работу, — сказал я. — За всё, что вы для меня сделали. Может, ещё свидимся.

— Надеюсь, что нет, — ответил Листратов, и правая половина его лица чуть дрогнула в улыбке. — Тогда это не будет значить для вас ничего хорошего, барон.

Я кивнул ему на прощание и отступил с дороги. Он сел в сани, тронул вожжи и уехал, ни разу не обернувшись.

Мы с профессором остались у Аникея на чай. Изгоняющий поставил на стол самовар и миску сушёных яблок, затем сел напротив и долго молчал, отогреваясь.

Профессор расспрашивал его о душах, а тот отвечал неохотно и общими словами. Душа держится за тело нитями, и чем дольше живёт в нём, тем нитей больше. Рвать их силой нельзя, отпускать надо по одной. Всё это можно было вычитать в старых книгах, и профессор, кажется, это понимал.

— А что держит душу на земле, когда тела уже нет? — спросил он.

— Недоделанное дело держит душу, — ответил Аникей, помолчав. — Да человек непрощённый. У кого то, у кого другое. У иных и то и другое разом.

— А сад ваш? — спросил Гладышев, кивнув на окно. — Чью душу он хранит?

— Своё, — отрезал Аникей и отвернулся к самовару.

Профессор понял и больше об этом не спрашивал. Поднявшись из-за стола, он указал на деревянное тело, которое так и сидело на стуле, свесив голову.

— А что будет с ним?

— Заберём и передадим людям графа, — ответил я. — Кондратий Фомич найдёт ему достойное применение. Сделает из него стражу или голема для работы. Но уже без души.

Мы с Виктором вдвоём вынесли тело к саням. Липа оказалась тяжёлой, и охотник крякнул, перехватывая её под колени.

Голова голема лежала на соломе набок, и крашеные глаза смотрели в небо. Я наклонился над санями и закрыл их ладонью. Веки из липы поддались не сразу, со скрипом.

На обратном пути мы заехали в Волгин. У ворот графского особняка теперь стояли гвардейцы Вавилова в чужих мундирах, и старший из них, выслушав меня, велел занести тело в сторожку.

— Передайте Кондратию Фомичу, — попросил я. — От барона Дубровского. Он поймёт, что с этим делать.

— Будет исполнено, ваше благородие, — козырнул гвардеец и покосился на липовое лицо под рогожей.

После Волгина Виктор правил медленно, и сани плавно шли по накатанному тракту. Профессор долго сидел молча, глядя на белые поля.

— Я под впечатлением, Всеволод Сергеевич, — сказал он наконец. — И понимаю, зачем вы мне это показали.

— И зачем же?

— Все знают, что Вельский хотел бессмертия. А всё сложилось так, что он сам от него и отказался, — Гладышев снял очки и протёр их краем шарфа. — И думается мне, так будет почти с каждым здравомыслящим человеком. Можно получить лишние годы, но цена будет высока. Если за несколько дополнительных лет приходится платить засохшими деревьями, то за срок побольше заплатила бы уже ваша рука. Целиком отсохла бы, голубчик.

Он посмотрел на мой левый рукав, под которым пряталась синева.

— А если сто лет, то это уже не одна принесённая в жертву жизнь, — кивнул я.

В эту минуту мне невольно вспомнился Часовщик. Он прожил недолго, но и в его случае закон сохранения действовал неукоснительно. Своё время он забирал у других людей.

Тенелист годами пил силу моего леса, и он отдавал ему собственную жизнь.

Ничего в этом мире не бывает просто так.

И при всём этом где-то есть организация, которая стремится к бессмертию. В моих землях она видит почти неисчерпаемые запасы жизненной энергии.

Сперва мне показалось, что цены они попросту не понимают. Но цену они как раз знали лучше профессора и были готовы её заплатить, губя на своём пути всех и вся.

Сани качнуло на ухабе, и Гладышев придержал на коленях саквояж.

— Кстати, о ваших зелёных камнях, Всеволод Сергеевич, — продолжил он, глядя на поля. — В изучении я пока не продвинулся, уж простите старика. Но вы не беспокойтесь. Этими камнями меня не соблазнить, голубчик. Во мне магии что в этой оглобле.

Почти то же самое я уже слышал от него однажды у себя в кабинете, когда забирал камни, и тогда его слова прозвучали разумно и к месту.

А сейчас это звучало совершенно иначе.

В пору, которая в моём прежнем мире считалась бы предновогодней, я отправился в Волгин к графу Бойкову на личный приём.

У графа я не был с того самого дня, когда передал ему голема. Кстати, вот и он. Стоял у парадного входа, справа от дубовых дверей, в ливрее графского дома. Кто-то пришил к ней серебряные пуговицы и нахлобучил на липовую голову треуголку, и в этом наряде голем возвышался над лакеями на полторы головы.

Я поднялся по ступеням и прошёл мимо него. Взгляд голема даже не сместился в мою сторону.

На пороге я всё-таки обернулся и посмотрел на него вторым зрением. Внутри не было ни единой нити, только ровный сухой свет артефактного кристалла в груди, там, где раньше щёлкал механизм Листратова.

Липовое лицо теперь смотрело на мир широко открытыми глазами и ничего не видело. Пальцы у меня в перчатке сами собой сжались, и я заставил их разжаться.

— Впечатляет, правда? — раздался голос у меня за спиной.

Из боковой двери вестибюля вышел Кондратий Фомич. Монокуляр сидел на правом глазу. Левый же не открывался, отчего и улыбка казалась кривой.

— Прошу прощения, Всеволод Сергеевич, что не предупредил, что тоже буду присутствовать, — сказал он и коротко поклонился. — Я всего пару часов назад узнал, что вы приезжаете, и не мог отказать себе в удовольствии посмотреть на ваше лицо.

— И как? Оно вам понравилось? — спросил я.

— Более чем, — ехидно улыбнулся артефактор.

Он подошёл к голему, постучал костяшкой пальца по липовому плечу и прислушался к звуку, склонив голову набок.

— Сам бродит по дому, а по ночам обходит коридоры, — отчитался он с явной гордостью. — Лакеи первую неделю обходили его по стенке и поминали Житеня. А теперь привыкли, шапки на него вешают.

— На стража?

— Да, для них это особое развлечение, — вздохнул Кондратий Фомич. — Граф запретил, но кто ж его слушает, когда он наверху.

Голем на наш разговор даже не повернулся. Кондратий Фомич постоял рядом с ним, потом снял монокуляр, протёр его платком и вставил обратно.

— Граф сейчас подойдёт, — сказал он, внимательно оглядываясь по сторонам.

Это меня и насторожило.

— Вы что-то ещё хотели спросить? — уточнил я.

— Хотел, — Кондратий Фомич понизил голос и подошёл ближе. — Пока граф не пришёл. Как там Борис Владимирович? Не собирается ли он возвращаться в свою мастерскую?

— Где он сейчас, я, признаться, не знаю. Насколько мне известно, отправился путешествовать по миру. После работы на меня у него на это появились средства.

— Ага, вон оно как, — задумчиво протянул артефактор. — И что же, даже не намекал, куда может отправиться?

Он не отступал, и единственный его глаз внимательно смотрел на меня сквозь стекло, не мигая.

— А какой у вас в этом интерес, Кондратий Фомич? — прямо спросил я.

— Скажу вам откровенно, Всеволод Сергеевич, — он развёл руками. — Один мой хороший друг приходится ему родственником. Я сам недавно узнал. Вот ведь совпадение.

— Совпадение, — согласился я, хотя в это не верил.

— Вся семья переживает за Бориса Владимировича, — продолжил Кондратий Фомич. — И как только они узнали, что мне удастся с вами встретиться, попросили расспросить вас лично. Хотя я говорил им, чтобы написали письмо. Вы ведь не отказываете людям в добрых просьбах.

Говорил он совершенно искренне. По лицу было видно: сам артефактор в историю о заботливой родне верил.

— Не отказываю, вы правы, — сказал я.

Ломать эту легенду я не стал, хотя мог бы. Механический пёс, на которого перевесили нить, связывающую Листратова с роднёй, питался от кристалла, которого хватало на неделю. С тех пор прошло куда больше, и родня, выходит, давно поняла подвох и теперь расспрашивала знакомых.