— К сожалению, ничем помочь не могу. Тем более… — я сделал паузу и решил всё-таки ему намекнуть. — Тем более что с семьёй отношения у Бориса Владимировича очень натянутые. Это одна из причин, почему он не хочет возвращаться.

Лицо артефактора после этих слов стало задумчивым. Он поджал губы, снова снял монокуляр и принялся вертеть его в пальцах, глядя на голема.

На лестнице раздались быстрые шаги, и в вестибюль спустился сам граф.

— Всеволод Сергеевич! — Бойков протянул мне руку ещё с последней ступени. — Рад, искренне рад. Прошу в кабинет.

Выглядел он теперь совершенно здоровым человеком, и это радовало. Щёки у него порозовели, сюртук снова сидел хорошо, и складки на плечах, оставленные болезнью, исчезли.

Кондратий Фомич поклонился графу и отступил к голему, а мы поднялись на второй этаж.

Просторный кабинет графа выходил окнами в парк. За стёклами стояли заснеженные липы, и между ними гвардейцы Вавилова в чужих мундирах неторопливо обходили ограду. Граф проследил за моим взглядом и усмехнулся.

— Гостят ещё, — пояснил он. — Вавилов не торопит, а я не гоню. После всего, что было, мне так спокойнее.

— А те, кто был до них?

— Предатели отправлены на каторгу, в магические рудники, в Сибирь, — граф произнёс это ровно, без злости, и сел за стол. — Все до единого, Всеволод Сергеевич. Я своё слово сдержал.

— А дети ваши?

— Здоровы, — лицо графа на миг смягчилось. — Младший теперь прячется от меня в шкафу и требует, чтобы его искали по всему дому. Говорит, что играет в темницу. В самом деле повезло, что супруга в те дни забрала их к тётушке. Теперь они воспринимают всё это как большое приключение и ужасно гордятся отцом.

Он помолчал, потом придвинул к себе стопку бумаг и поднял на меня глаза.

— У меня для вас несколько хороших новостей. Собственно, за тем и позвал.

— И что, ни одной плохой? — спросил я.

— Сам удивлён, — признался Бойков. — Давно у меня такого не было.

Он вытянул из стопки конверт плотной бумаги и протянул его мне через стол. Сургуч на нём был тёмно-красный, с двуглавым гербом, и печать оставалась нетронутой. Граф, судя по всему, и без того знал, что внутри.

Я сломал печать, вынул лист и развернул его. Почерк был писарский, ровный, с завитками на заглавных буквах.

Меня, барона Всеволода Сергеевича Дубровского, приглашали в столицу, в императорский дворец, на Житенев день, десятого января.

Почти новогодний бал, только чуть позже. Сам же Новый год здесь не праздновали вовсе. Зато была традиция раз в году отдавать почести одному лишь Житеню, первому и главному из богов, и десятого января вся империя прикладывала руку к груди.

Это был один из главных праздников в году. Получить на него приглашение во дворец считалось огромнейшей честью, и отказаться от такого я не имел права. Поэтому Бойков ответа от меня и не ждал.

— Поздравляю, — только и сказал он.

— Благодарю, — ответил я и сложил лист обратно в конверт. — А кто ещё из губернии приглашён?

— Вся губерния сейчас только об этом и гадает, — граф развёл руками. — Из нашей губернии, насколько мне известно, только мы с вами. Губернский предводитель третью неделю ходит с лицом, будто у него зуб болит.

Я кивнул.

— Кстати, — продолжил граф, откидываясь на спинку кресла, — слухи ходят, что ваши заслуги давно заметили при дворе.

Я насторожился, и пальцы на конверте замерли.

К такому вниманию я не был готов и уж тем более его не желал. Меньше всего мне нужно было, чтобы в столице узнали об Истоке. Тогда я ехал бы туда лишь затем, чтобы получить предписание передать его императорской семье.

Такие ресурсы государство забирает себе. Поэтому я при каждом удобном случае отрицал, что мои купели продлевают жизнь. И не зря: слухов и без того хватало.

— За какими заслугами? — решил я уточнить сразу.

— Как же? — граф даже удивился. — Вы печати рода восстановили?

Он открыл тонкую папку, лежавшую сверху, и я разглядел на обложке надпись: «Ослабевшие печати».

— А судя по последнему отчёту, — Бойков провёл пальцем по строчкам, — и ослабевшие привели в порядок за последний месяц.

— Да, работы было много последний месяц, — кивнул я.

— Также помогли справиться с эпидемией, — граф загнул палец. — Не говоря уже про Тумалина и его тварь.

— И всё? — уточнил я.

— А вам мало? — хмыкнул граф и усмехнулся.

— Очень даже много, — ответил я.

Я улыбнулся ему в ответ и понял, на что именно намекал граф, хотя вслух он этого так и не произнёс.

Бойков захлопнул папку и отложил её в сторону.

— Это первая новость, — сказал он. — Вторая не менее приятная.

Он встал, обошёл стол и остановился у окна, сцепив руки за спиной.

— За своё спасение я у вас в долгу, Всеволод Сергеевич. Вы могли попросить у меня всё, что угодно. Земли или должность в губернском правлении. Я очень удивился, увидев ваше письмо.

— Значит, у вас получилось достать? — обрадовался я.

— Получилось, — граф обернулся, и в уголках его глаз собрались весёлые морщинки. — Главным образом за этим я вас и позвал — чтобы вы всё забрали. Там и специальные артефакторные машины, и соответствующие рецепты. Ох, и не спрашивайте, сколько времени на всё это ушло. Мои люди полмесяца переписывались с Кавказом.

— Спасибо, граф. Если позволите, заберу сейчас.

— Да забирайте, — махнул он рукой. — Ящики уже стоят у заднего крыльца, кучер ваш их видел.

Я поднялся из кресла и убрал конверт с приглашением во внутренний карман сюртука.

— Ещё одно, — голос графа вдруг резко посерьёзнел.

Он вернулся к столу, но садиться не стал.

— Слышал, вы приглашены на свадьбу Шатунова.

— Всё верно, — ответил я.

— Я, к сожалению, пойти не смогу. Дела губернии после всей этой истории держат меня крепче кандалов, — Бойков выдвинул ящик стола и достал оттуда небольшую шкатулку тёмного дерева, с медными уголками. — Но передайте от меня вот этот подарок, если вас не затруднит.

— Конечно, — кивнул я и забрал шкатулку.

Она оказалась тяжелее, чем выглядела.

— Благодарю за доверие, Анатолий Васильевич, — сказал я.

— Это я вас благодарю, — ответил он. — Счастливого Житенева дня, барон. Увидимся в столице, если государь позволит.

Я поклонился графу и вышел из кабинета в коридор.

Уже на лестнице лекарское чутьё, оставленное мне Вельским, вспыхнуло в ладони. Я узнал это ощущение сразу: так оно кричало у постели больных, которых уже нельзя было спасти.

— Неужели это оно? Я об этом только в газетах читала! — не скрывая радости, воскликнула Варвара.

Она стояла у самого стола и разглядывала аппарат, сцепив пальцы перед собой, и Вениамин за её плечом тянул шею, пытаясь рассмотреть хоть что-нибудь.

— Барон, позвольте, — Сухомлин протиснулся вперёд, сверкая стёклами пенсне. — Как распорядитель, я обязан попробовать одним из первых. Я должен знать, что именно будет предлагаться нашим гостям.

— Попробуют все, Владимир Кириллович, — улыбнулся я. — Не волнуйтесь.

Подле меня, чуть позади, стояла Лиза, спрятав руки в рукава. Лицо её почти ничего не выражало, только в глазах я видел девичье любопытство, которое она изо всех сил прятала за лекарской сдержанностью.

Актовый зал санатория выстроили ещё при прошлой перепланировке, причём по настоянию Сухомлина. Распорядитель ещё летом предвидел, что зимой выбираться на вечерние представления и прочие увеселения будет тяжко и не все больные на это решатся. Да и не всем будет можно.

По этикету устраивать такие собрания в поместье не полагалось: там по заведённому порядку проходили встречи с самим бароном. Поэтому и вырос этот зал с рядами стульев и невысокой сценой у дальней стены.

Вечером того же дня, едва я вернулся из Волгина, здесь собрались все работники санатория и часть егерей, кроме тех, кто стоял на дежурстве. За окнами уже стемнело, под потолком горели лампы, и люди с любопытством поглядывали на стол, накрытый белой скатертью.