Старший егерь кивнул, так ничего и не сказав, но вторую чашку съел быстрее первой.

Архип к тому времени уже дважды отстоял очередь. В третий раз он подошёл с самым скромным видом и протянул чашку, и я узнал её по отбитому краешку.

— Это для конюха, барин, — заявил он. — Конюх стесняется.

Конюх, стоявший за его спиной с собственной чашкой, посмотрел на Архипа долгим взглядом. Я положил Архипу пены и ничего ему не сказал.

У аппарата между тем поднялся настоящий ажиотаж. Степан взялся помогать, крутил латунную ручку с видом заправского механика, и кувшины опустевали один за другим.

— Сок у них быстро кончится, — сказала Лиза, глядя на очередь.

— Я ещё целый ящик бутылей заготовил, — ответил я.

Лиза посмотрела мне прямо в глаза.

— Ты что-то задумал, — сказала она негромко. — По глазам вижу.

— Ты права. Идём.

Я протянул Лизе руку, и она приняла её без единого вопроса.

Мы вышли из зала через боковую дверь, прошли тёмным коридором мимо процедурной и спустились к чёрному ходу. В сенях Лиза сняла с крючка свою шубу и накинула на плечи, не застёгивая.

За дверью стояла тихая морозная ночь накануне праздников. Вдоль аллеи горели фонари, и снег под ними искрился мелкими иглами, а в окнах актового зала за нашими спинами ещё долго звенел смех.

— Отец, поди, теперь до утра от аппарата не отойдёт, — сказала Лиза, оглянувшись на окна.

— Пусть. И ему приятно, и пациентам.

Лиза взяла меня под руку, и мы пошли по расчищенной дорожке к опушке, под еловый свод зимнего леса.

Тут было заметно теплее, чем на аллее. Гордей Лукич оставил гореть два фонаря у входа, и в их свете на нижних ветках висели гроздья рябины, которые синицы так и не успели склевать. Пахло хвоей и сырой землёй, снег здесь лежал тонким слоем. Кое-где сквозь него проступала трава.

Мы остановились у ручья, где из воткнутых в землю веников уже тянулись вверх тонкие берёзовые побеги. Лиза присела на корточки и тронула пальцем один из листков.

— Растут, — сказала она. — Гордей Лукич говорит, что синицы уже место для гнезда в них присмотрели.

— Пусть гнездятся. Им тут теплее, чем в лесу.

Она поднялась, отряхнула подол шубы и посмотрела на меня снизу вверх. Свет фонаря падал ей на лицо, и я видел, что она раскраснелась с мороза.

— Ну? — спросила она. — Что ты задумал?

— Сначала новость. Граф передал мне приглашение. В столицу, на празднование Житенева дня.

Лиза замерла, и пар от её дыхания повис в воздухе между нами.

— Во дворец? — переспросила она. — К самому государю?

— К самому. Десятого января.

— Сева, это же… — она запнулась и покачала головой. — Это огромная честь. Отец рассказывал: всю жизнь мечтал о таком приглашении и так и не дождался.

— Честь, — согласился я. — И ты поедешь со мной?

— Конечно! — сразу ответила она.

Я помолчал немного, собираясь с мыслями и подбирая слова.

— Помню, что многое тебе обещал, — начал я. — И многое пришлось отложить. Спасибо, что ни разу не напомнила.

— Я не сомневаюсь в твоей памяти. И знаю: если что-то не случилось в срок, тому были причины. Впрочем, я их и сама видела. Последние месяцы выдались тяжкими.

Она говорила спокойно, но пальцы её на моём рукаве сжались чуть крепче.

— И всё же виноват я, — признал я. — Ставил на первое место только дела. Печати, Исток, граф, Тенелист. А ты всё это время ждала.

— Я не ждала, — возразила Лиза. — Я работала.

— И ждала, — повторил я.

Лиза опустила взгляд и ничего не ответила. На её запястье, под рукавом шубы, тонко звякнуло серебро.

— Он ведь и сейчас поёт? — спросил я.

— Всегда, — тихо ответила она. — С того дня, как защёлкнулся. Про тепло и хлеб. И где-то в самой глубине детский смех.

Она сказала это и смутилась, и щёки у неё покраснели ещё сильнее, хотя мороз тут был ни при чём.

— Сейчас у меня есть возможность это исправить, — сказал я.

— Как же? — заинтересованно спросила она и снова подняла на меня взгляд.

Я сунул руку во внутренний карман сюртука и достал свой серебряный браслет. Он лежал там с того самого дня, когда корни подняли его с могилы отца.

— Это и есть тот сюрприз, который я всё собирался тебе устроить, но постоянно откладывал.

Глаза у Лизы широко распахнулись, губы приоткрылись. Она прижала ладонь ко рту, и вскоре на ресницах блеснули слёзы.

Что это значит, мы оба понимали без единого слова.

— Сева, — прошептала она сквозь пальцы. — Ты уверен?

— Уверен.

Я расстегнул манжету сюртука, задрал рукав и положил браслет на левое запястье, поверх синевы, которая так и не сошла до конца.

Освящённый браслет нельзя застегнуть рукой. Оба изделия должны защёлкнуться сами, и тогда Ладена признает союз.

Я свёл концы браслета на запястье и отпустил.

Серебро легло на кожу тонким холодным кольцом. Края браслета сошлись почти вплотную, и я ждал, затаив дыхание, короткого сухого звука.

Лиза ждала этого звука вместе со мной. Слёзы катились у неё по щекам, а она не моргала и смотрела на моё запястье.

Ручей тихо журчал у наших ног, и где-то в глубине свода сонно пискнула синица. Застёжка на моём запястье оставалась раскрытой, и металл под пальцами оставался холодным и немым.

Щелчка так и не прозвучало.

Лиза смотрела на раскрытую застёжку на запястье Всеволода, и глаза у неё медленно наполнялись слезами.

Под её собственной манжетой стояла тишина, впервые с того дня, когда браслет закрылся на ней сам. Лиза держала своё запястье другой рукой и не слышала под пальцами даже самой тонкой ноты.

Неужели она ошиблась и всё это время металл пел ей про дом напрасно?

Лиза сглотнула и чуть заметно качнула головой, чтобы Всеволод этого не увидел. В своей любви она не сомневалась ни на миг. Значит, усомнился он, пока дела раз за разом отодвигали обещанное.

Мысль о Ярине пришла непрошеной, и Лиза услышала её знакомым насмешливым голосом друидки:

— Так ты и останешься девушкой, которой он подарил браслет и не защёлкнул второй. Хорошей девушкой. Он таких лишь жалеет.

Тогда Лиза только выпрямила спину и ушла к своим склянкам, не удостоив друидку ответом. Сейчас эти слова вернулись к ней, вместе с прищуром Ярины и чуть приподнятым уголком её рта.

Первая слеза всё-таки сорвалась с ресниц и поползла по щеке, горячая на морозном воздухе. Следом скатилась вторая, и Лиза уже не пыталась их остановить.

Она дышала осторожно, через нос, чтобы не разрыдаться в голос прямо здесь. Так она плакала только ночами, уткнувшись в подушку, когда думала о том же самом и боялась, что за стеной её услышит кто-нибудь.

Улыбка, которую Лиза держала всё это время, сползла с её лица. Губы дрогнули и скривились, подбородок мелко задрожал, и она прижала к нему костяшки пальцев.

Всеволод стоял неподвижно и держал руку на весу, не отводя взгляда от раскрытой застёжки. Лиза плохо читала его лицо: видела только сжатые губы и желвак, который медленно ходил под кожей у скулы.

Он молчал, и это молчание пугало её сильнее любых слов. Ещё мгновение, и она расплачется по-настоящему…

Вдруг у неё за спиной раздался знакомый скрипучий голос:

— Ну вы и дураки.

К морозной свежести под сводом примешался тяжёлый запах перегара. Лиза тут же шмыгнула носом и выровняла дыхание, торопливо утирая щёку тыльной стороной ладони, чтобы никто не заметил её слабости.

Валерьяна Лиза видела уже далеко не в первый раз. В последнее время он снова мог показываться другим — Всеволод нашёл способ понемногу восстанавливать силы призрака, хотя о самом способе предпочитал пока не распространяться.

Сейчас он висел над ручьём чуть выше их голов. Призрак подлетел ближе, оглядел обоих, на внуке задержался подольше и недовольно пожевал губами.

— Если честно, я сперва хотел об этом умолчать, — проворчал Валерьян, глядя на Всеволода. — И тогда бы ты выбрал другую невесту. Я много раз менял решение.