Я попросил показать, куда он ушёл. Лавры и апельсиновые деревья в кадках одно за другим повернули листья к узкой двери.

Дверь поддалась легко, и я вышел на служебную лестницу, где на площадке скучал лакей в ливрее.

— Ваше благородие, сюда господам не положено, — лакей шагнул мне навстречу. — Тут ходит прислуга.

— Профессор с тростью здесь проходил?

— Так ведь господин профессор при лечебнице доктора Эрдмана, — лакей поджал губы. — У них свой выход, к боковому подъезду. Там им и шубы подают.

— Значит, и мне туда.

— Никак нельзя, ваше благородие. Велено господ направлять к парадной лестнице.

Я вложил ему в ладонь серебряный рубль, и пальцы лакея сомкнулись на монете раньше, чем он успел нахмуриться.

— Хотя ежели ваше благородие заблудились… — протянул он, глядя поверх моей головы.

— Заблудился, — согласился я. — Совершенно точно.

— Тогда вниз два пролёта и налево. Только я вам ничего не показывал.

Гардеробная у бокового подъезда, куда я спустился, оказалась длинной полутёмной комнатой. Шубы висели в ней на крюках в несколько рядов, и пахло мокрым мехом и нафталином.

У стойки спиной ко мне стоял Гладышев. Швейцара на месте не было, и откуда-то из глубины рядов доносилось его сердитое бормотание.

Профессор обернулся на мои шаги, и очки у него на носу блеснули под единственной лампой.

Увидев меня, он приложил палец к губам и молча отнёс трость в дальний ряд, на свободный крюк между двумя лисьими шубами. Вернулся профессор уже налегке и всё растирал на ходу озябшие пальцы.

— Голубчик, — выдохнул он. — Уходите. Вам нельзя со мной разговаривать.

— Вы уехали из Саратова, никого не предупредив, Тимофей Петрович, — ответил я. — Моё письмо вас там уже не застало.

Гладышев оглянулся на дверь к подъезду и только тогда придвинулся ко мне вплотную.

— Минут пять у нас есть, — сказал он вполголоса. — Я дал швейцару номерок от генеральской шубы, его кто-то обронил у стойки. Пока он её отыщет да сообразит, что она не моя…

— Хитро.

— Тридцать лет студентов экзаменую, голубчик. — Он кивнул на дальний ряд. — А трость эта от них, подарок к новой должности. Она слушает.

— Откуда вы знаете?

— Как-то вечером я сказал у себя в комнате, что Эрдман шарлатан. Наутро Ипполит Маркович повторил мне это слово в слово, с улыбочкой. А в комнате не было ни души, только я и трость. — Гладышев поправил очки. — Потом я её проверил. Шагов на пять она слышит, дальше уже нет.

Синева под браслетом отозвалась на трость холодом, ещё когда профессор проносил её мимо меня, так что спорить с его опытами мне было незачем.

Потом я потянулся к нему лекарским чутьём. Сердце у старика колотилось часто и неровно, зато читалось насквозь, и никакой плёнки на нём я не нашёл.

Тогда я перешёл на второе зрение и разглядел у него на горле нить нашего договора. Тонкая и светлая, она охватывала шею петлёй, вся была истёрта и покрыта мелкими узлами, которых я на ней никогда не завязывал.

Об Истоке Гладышев узнал от меня ещё в первый свой приезд и поклялся молчать о нём перед живыми и мёртвыми. Кто-то долго и упорно пытался эту нить распутать.

— Кто пытался развязать вам язык?

Гладышев снял очки и принялся протирать их платком, хотя стёкла были чистые.

— Вы и это видите, — сказал он. — Господин один. Сухой такой, в сером сюртуке, имени мне не назвали. Сажает меня напротив, кладёт пальцы мне на виски и спрашивает. Три вечера подряд, голубчик. Пальцы у него холодные, ровно у покойника.

— О чём спрашивает?

— Откуда у вас вода. Отчего помолодел Обухов. — Старик сглотнул. — После тех трёх вечеров я неделю есть не мог.

— И что вы ему ответили?

— Ничего. Ваш договор держит крепче, чем я думал. Хотите, покажу?

Он выпрямился, набрал в грудь воздуха и посмотрел мне прямо в глаза.

— Ваша вода, голубчик, берётся из…

Горло у него дёрнулось, лицо налилось краской, и он закашлялся в кулак так, что очки едва не выпали у него из рук.

— Вот, — выдавил он, отдышавшись. — Даже вам не могу. И слава богам.

— Зачем вы с ними поехали, Тимофей Петрович? — спросил я.

Профессор надел очки и замолчал, глядя на ряды чужих шуб.

— Затем, голубчик, что вы мне отказали, — сказал он наконец. — Правильно отказали, я и тогда это понимал. А они не отказали.

— Значит, камни вас всё-таки соблазнили?

— Камнями меня никто и не соблазнял. Про камни там не спросили ни разу. — Гладышев покачал головой. — Меня соблазнили годами. Едва я вернулся от вас в Саратов, ко мне приехал Ипполит Маркович, управляющий лечебницей. Предложил вести научную часть при Эрдмане, лабораторию, жалованье втрое больше университетского. И курс. Сказал, наука наконец научилась возвращать человеку время.

— Круглолицый, гладко выбритый и с синим перстнем на пальце?

Гладышев вскинул на меня глаза поверх очков и замер.

— Вы его знаете?

— На днях этот человек нанял вора, чтобы тот срезал прядь у Лизы.

Профессор схватился за край стойки так, что побелели костяшки пальцев.

— У Елизаветы Павловны? — прошептал он. — Боги милосердные…

— Вор сидит у меня под замком, а Лиза цела. Рассказывайте дальше.

— Мне дали попробовать, — сказал Гладышев глухо. — Одну ночь. Уложили наверху, в светлой палате, и положили на грудь кристалл. Утром я сбежал по лестнице через ступеньку, голубчик. Колени не болели целую неделю. Я уж и забыл, что так бывает.

— А потом?

— Всё вернулось, и с процентами. — Он невесело усмехнулся. — Мне велели не беспокоиться. Сказали, для того курс и нужен, чтобы процедуры повторять.

— Эрдман знает, откуда берутся его годы?

— Эрдман, голубчик, честный дурак. — Гладышев махнул рукой. — Верит в свои токи и кристаллы, статьи о них пишет. Вниз он, по-моему, ни разу не спускался. Всем там заправляет Ипполит Маркович. Да ещё раз в неделю наезжает один господин из лесного ведомства, с бородкой. Он мне склянку с водой привозил на анализ.

Склянку с моей водой я видел у Ржевуцкого в руках той ночью у ключа.

— С моей водой? — спросил я.

— С вашей. Я в ваших купелях сам сидел, такой осадок ни с чем не спутаю. — Он криво улыбнулся. — Написал им, что вода как вода, от ревматизма хороша. Больше я про неё и не смог бы написать, ваш договор у меня перо из пальцев выбивает.

— У вас был студент, — сказал я. — Нил.

— Нил? — Гладышев даже оживился. — Толковый мальчик, мой курс химии для лекарей слушал. Я ему перед праздниками подработку нашёл, через того же Ипполита Марковича. При лаборатории, склянки мыть да журналы вести. Говорят, очень доволен.

— Его взяли ночью у моего ключа с обожжёнными руками. Через сутки он уснул, проспал несколько дней кряду и проснулся уже со стёртой памятью. Помнит он только ваш курс. И то, как вы жали ему руку.

Старик опустился на лавку у стены, где днём сидели лакеи, и долго смотрел на свои руки.

— Стёртой, — повторил он. — Вот, значит, на что способны эти пальцы на висках.

— Он подкручивал проволоку у моих берёз, а у самой воды гудела машинка. Гудела в точности, как аппарат Вениамина у купели, когда через Обухова гнали ток.

Гладышев закрыл глаза и замер на лавке, не шевелясь.

— Письмо, — сказал он. — Письмо вашего Вениамина. Я сам показал его Ипполиту Марковичу, ещё в Саратове. Хвастался, старый дурак. Вот, мол, какие у меня в губернии ученики, ток через купель гоняют, купцов молодят…

Браслет заныл так, что пальцы левой руки свело судорогой. Я через силу сжал кулак.

Вот откуда у Ржевуцкого взялась машинка у ключа. Четыре года назад этот господин из лесного департамента закопал ящик под липой у князя Радомирского, а этой зимой добрался со своей склянкой и до моей воды.

— Вы понимаете, что сделали? — спросил я тихо.

— Теперь понимаю. — Гладышев посмотрел на меня снизу вверх. — Оправдываться не стану, голубчик. Нечем.

В прошлой жизни за такую утечку я выставил бы человека за дверь в тот же час и слушать его не стал бы. Только передо мной сидел старик, которому три вечера подряд лезли в голову чужими пальцами, а он всё это выдержал.