Я пожал плечами, так и не обернувшись к нему от двери.

— Сил нет.

Уже в коридоре я ещё слышал, как дед бормочет за моей спиной. Копия, мол, вышла вполне сносной: ворчливого старика в ней сразу узнаешь.

Шагая к выходу, я держался за стену и думал о новом отростке. Если с ним что-нибудь случится, нить не порвётся, потому что дом просто вырастит новый. В сарай его всё равно стоит потом перенести, тут дед прав.

Лиза ждала у саней и нервно теребила муфту.

— Сева, мы опаздываем, — сказала она, едва я показался на крыльце.

— Всё успеем, — улыбнулся я и забрался в сани.

Она устроилась рядом и вгляделась мне в лицо при свете фонаря.

— Где ты пропадал? — тихо спросила она. — На тебе лица нет.

— Прощался с дедом, — ответил я. — Только прощание не задалось, и он остаётся.

Лицо у Лизы смягчилось, и больше она ни о чём не спросила. Виктор у задка саней проверил последний ремень и вскочил на облучок рядом с Данилой.

— Наконец-то, — проворчал он через плечо. — Я уж думал, ты там решил зимовать.

— Почти, — ответил я. — Трогай.

Данила тронул вожжи, а я откинулся на спинку саней и закрыл глаза ещё до того, как мы миновали ворота.

Дорогу до станции и весь путь до самой столицы я честно проспал. Из всей дороги мне запомнились только мерный стук колёс да прохладные пальцы Лизы, которые раз в несколько часов ложились мне на запястье.

Окончательно я пришёл в себя уже на перроне, когда Виктор растолкал меня и сунул в руки шапку. Столица встретила нас сырым ветром и гулом сотен голосов под стеклянным сводом вокзала.

Номера я заказал заранее, в гостинице на тихой улице недалеко от вокзала. Нам с Лизой достались две спальни с общей гостиной посередине, а Виктор поселился напротив, через коридор.

Заселившись, я первым делом подошёл к окну в спальне Лизы. Оно выходило на задний двор, где под самой стеной разросся куст сирени, голый по зимнему времени, а у дальнего забора стояла старая берёза.

— Сева, ты едва на ногах стоишь, — Лиза взяла меня за локоть. — Ложись, у тебя ещё есть время до приёма, чтобы восстановиться.

— Сейчас лягу. Одно дело закончу.

— Какое ещё дело в чужой гостинице?

— Садовое, — ответил я.

Ложиться, не поставив никакой защиты, мне совсем не хотелось. Нил говорил, что люди Ржевуцкого за ним вернутся, и я сильно сомневался, что он станет дожидаться меня у ключа, пока я гощу в столице.

Я приоткрыл раму и потянулся к сирени. Куст спал глубоко и просыпаться не желал, так что будить его пришлось долго. Наконец ветки дрогнули, и я велел им подняться.

Побеги поползли вверх по стене, цепляясь за выступы кладки, добрались до второго этажа и тонкими плетями оплели раму снаружи. Лиза за моей спиной тихо ахнула и прикрыла рот ладонью.

Затем я поставил такую же защиту на своё окно и на окно Виктора.

После этого с трудом добрался до своей кровати и мгновенно провалился в сон.

Глаза открыл только к полудню следующего дня. Лиза уже стояла у моей постели в шубке, с перчатками в руке.

— Отдыхай, — она положила ладонь мне на лоб и подержала её чуть дольше, чем требовалось. — Мне нужно забрать платье, а потом ещё в пару лавок заглянуть. Виктор едет со мной.

Виктор маячил в дверях гостиной и мял в руках шапку.

— Всеволод, может, я лучше с тобой посижу? — без особой надежды предложил он. — А Елизавету Павловну горничная проводит.

— Одну с горничной я её по столице не отпущу, — ответил я. — Ты едешь.

Виктор вздохнул так тяжело, что качнулась занавеска, и отправился за Лизой.

Весь день я так и пролежал в постели, глядя в потолок. Силы прибывали медленно, и подпитаться здесь было почти не от чего. Столичная земля отзывалась глухо, сквозь толщу камня и мостовых, и кроме сирени под окном да берёзы у забора во всём квартале почти ничего живого не было.

Лиза с Виктором вернулись, когда за окном уже зажгли фонари. Первым в гостиную ввалился Виктор с ворохом свёртков и коробок, сгрузил их на диван и рухнул рядом.

В руках у Лизы была длинная плоская коробка, перевязанная лентой. Несла она её осторожно, на вытянутых руках. Коробку девушка поставила на стол, но развязывать ленту не спешила.

— Забрала? — спросил я.

— Забрала, — она коснулась ленты и тут же убрала пальцы. — Сева, мастерица сказала, что заказ пришёл из Волгина ещё в декабре. С твоим письмом и с мотком каких-то ниток, которые непременно нужно было вплести в ткань. Она два часа подгоняла платье по фигуре и всё это время колола меня булавками. Откуда ты вообще знал мои мерки?

— У меня свои осведомители, — ответил я. — Открывай.

Лиза развязала ленту и осторожно подняла крышку коробки. На папиросной бумаге лежало платье из тёмно-зелёного шёлка, и при свете лампы по ткани пробежали едва заметные серебристые искры.

Лиза провела кончиками пальцев по рукаву, едва касаясь шёлка. Виктор присвистнул и даже приподнялся на диване.

— Сева, это слишком дорого, — Лиза отдёрнула руку и сцепила пальцы в замок. — Я никогда такого не носила. Я в таком и ходить-то не сумею, наступлю на подол прямо у дворцовых дверей.

— Значит, пора начинать, — ответил я.

— Ты не понимаешь, — она покачала головой. — Отец за год столько не зарабатывает, сколько стоит один этот рукав.

— Понимаю, — я сел ровнее, и затылок отозвался тупой болью. — Завтра мы идём туда, где дамы меряются дороговизной платьев, а мужчины — размерами владений. На тебя будут смотреть сотни глаз, и половина из них будет прикидывать цену шёлка.

— Вот именно, — Лиза опустилась на край кресла. — Там будут княгини в бриллиантах, которые носят такое с детства. Рядом с ними я всё равно останусь дочкой лекаря.

Она снова посмотрела на платье, лежавшее в раскрытой коробке. Серебристые нити в шёлке едва заметно мерцали, и стоило ей наклониться ближе, мерцание стало ярче.

— Но ни у одной из них нет магического платья, — медленно произнесла она.

— Верно, — кивнул я. — И это твоё преимущество. Будь уверена, завтра о тебе заговорит вся столица.

На эту мысль меня когда-то натолкнула Ярина. Правила приличия она игнорировала напрочь — особенно в одежде.

— Не обо мне, — Лиза подняла на меня глаза. — О тебе. Потому что я сопровождаю тебя.

Я молча кивнул. Здесь муж и жена, жених и невеста считались одним целым, и разводы были редкостью. Всё, что завтра скажут о Лизе, ляжет на мою фамилию, и наоборот.

— А ты сам в чём пойдёшь? — Лиза прищурилась. — Только не говори, что в том сюртуке, в котором ты мох по теплицам рассаживал.

— В парадном, — ответил я. — Его Степан перед отъездом трижды чистил и дважды отпаривал.

Во сне я почувствовал, что кто-то тронул побеги сирени на окне Лизы, и рывком сел на кровати.

Ночь стояла глухая, безлунная, и только из-за занавески пробивался бледный свет фонаря. Судя по бою часов в гостиной, шёл четвёртый час ночи.

Я снова потянулся к кусту сирени под её окном. Побеги на раме у Лизы мелко дрожали, и один из них оказался надорван, хотя окно оставалось закрытым.

Я поднялся, сунул ноги в туфли и вышел в гостиную. Дверь в спальню Лизы стояла приоткрытой, на ночь она её не запирала.

В спальне было темнее, чем в гостиной. Лиза спала на боку, подложив ладонь под щёку.

А над изголовьем её кровати стоял человек. Точнее, там стояла сгущённая до черноты тень человека, плоская и безликая. Она отделилась от стены у окна и потянула к Лизе длинную руку. Пальцы уже почти касались её волос.

Выключатель торчал у самой двери, и я повернул его раньше, чем успел подумать.

Лампа под потолком вспыхнула. Тень дёрнулась, по краям на миг проступило человеческое тело, но прежде, чем свет успел вытолкнуть его наружу целиком, она метнулась к окну и ушла в узкую щель под рамой. Побеги сирени снаружи хлестнули по стеклу ей вслед.

Лиза поморщилась от света и открыла глаза.

— Сева? — она приподнялась на локте и сощурилась, не понимая, откуда я здесь взялся. — Что случилось?