На последних словах силуэт побледнел ещё сильнее.

— Что ты такое говоришь? — я подошёл ближе и остановился у стола. — Перед отъездом я оставлю тебе столько силы, чтобы ты спокойно дотянул до моего возвращения. Ты подарил мне магию Дубровских и второй шанс. Значит, и я могу поделиться с тобой ещё раз.

— Прекрати. Я уже своё прожил, и вечно здесь оставаться не могу. И брать с тебя плату за это тем более не могу…

Он произнёс это совсем шёпотом, и силуэт качнулся и поплыл по краям. На мгновение я перестал различать его лицо, и над воротом старого сюртука осталось одно размытое бледное пятно.

— Хватит, — едва слышно продолжил дед. — Не трать на меня то, что тебе в столице самому пригодится. Там тебе каждая капля понадобится, уж поверь.

Я опустился на край стола и некоторое время молча смотрел на него. Ноги после ночной скачки к колодцу гудели, и в пальцах ещё держался холод чужой жилы.

Разговор с изгоняющим всплыл в памяти сам собой.

— Когда я был у Аникея, — медленно начал я, — он сказал мне одну вещь. Душа остаётся на земле, пока её что-то держит.

Валерьян не ответил, но и отворачиваться к окну больше не стал.

— Понятно, что держал тебя наш род, — продолжил я. — Ты должен был найти наследника и убедиться, что он не сопьётся в первый же год. Что род Дубровских продолжится.

— И что этот человек будет ставить интересы рода выше собственных, — еле слышно договорил дед. — Что ты сейчас и сделал. Тебе надо во дворец, а сам тратишь время на старого покойника.

— Долг, — сказал я.

— Долг твой уплачен.

На несколько мгновений в кабинете воцарилась тишина.

— Знаешь что? — я сложил руки на груди. — Живя в этом теле, я усвоил для себя одну вещь. С законами мироздания всё не так просто. Разве что закон сохранения энергии Вистрова работает всегда, тут не поспоришь. А всё остальное как повезёт.

— Нашёл время для философии, — Валерьян покачал головой, едва различимой в свете из окна. — Давай лучше простимся по-людски. И перед Лизой за меня ещё раз извинись, что я так с браслетами поступил.

— Нет.

— Что значит «нет»? — дед даже приподнял брови, насколько их ещё можно было разглядеть.

— Сам ей скажешь ещё раз, если того желаешь.

— Сева, ну не начинай, — он устало махнул прозрачной рукой.

Я подался вперёд и поймал его взгляд, пока ещё мог разглядеть глаза.

— Скажи мне честно, ты хочешь остаться? Детей наших увидеть?

На этих словах силуэт Валерьяна проступил в воздухе чуть отчётливее. Вернулась линия плеч, и на подоконнике обозначились пальцы.

Дед долго молчал, глядя мимо меня на дверь, за которой у саней ждала Лиза.

— Хочу, — наконец ответил он. — Но не могу.

— Вот с этого и надо было начинать, — сказал я и поднялся со стола. — Вместо очередной лекции о том, что я зря сюда припёрся.

В ответ донеслось хмыканье, ворчливое и почти прежнее.

— Сегодня я сделаю иначе, — продолжил я. — Только сразу предупреждаю, не всё в этом обряде тебе понравится.

— Если ты не собираешься сжечь у меня на глазах весь алкоголь в доме, делай что хочешь, — буркнул Валерьян.

Он помолчал и добавил уже тише, глядя на шкафчик в углу:

— И наливку, что Нефёдов подарил, Вениамину не отдавай. Знаю я его, он на компрессы изведёт.

— Не отдам, — пообещал я.

Затем отодвинул кресло от камина и закатал рукава.

Сперва я посмотрел на деда друидским чутьём. Валерьян предстал передо мной без прикрас: исчезли и сюртук, и борода. Посреди комнаты висел сгусток бледной силы, и по краям он осыпался мелкой пылью, которая гасла, не долетая до пола.

Держать такое на одной моей подпитке было бессмысленно. Я уеду, сила кончится, и через неделю дед дотает здесь в одиночестве у остывшего камина.

Ему нужна была опора, которой хватит на века.

Я опустился на одно колено и прижал ладонь к половицам. Дом отозвался сразу, потому что после перестройки он наполовину жил. Петли в нём пили древесный сок, а в каждой балке под полом текла медленная тёплая сила.

Камень этого дома простоит не одно столетие, а живое дерево внутри него будет обновляться столько, сколько простоят сами стены.

— Не шевелись, — попросил я деда. — И не спорь, пока я не закончу.

Валерьян промолчал, и по тому, как дрогнул в чутье сгусток его силы, я понял, что сил на спор у него уже нет.

Я потянулся к нему магией жизни и начал свивать нить. Было тяжело, потому что сила деда не цеплялась за мою и расползалась под пальцами. Каждый виток приходилось ловить заново и подтягивать к себе, и от рывка к рывку сгусток тускнел ещё на волосок.

На десятом витке я перестал их считать и просто тянул дальше.

Когда нить наконец легла ровно, я повёл её вниз, через половицы к самому сердцу дома. Там меня и ждала сложность, которой я заранее не предусмотрел.

Каждая живая часть дома уже выполняла свою работу. Петли пили сок ради дверей, а балки под полом стягивали камень и держали на себе весь второй этаж. Стоило мне приладить нить деда к одной из них, и дерево отталкивало чужую ношу, а нить соскальзывала обратно ко мне в ладонь.

Я попробовал ещё дважды, с той же балкой и с дверной петлёй у самого входа. Оба раза дом отвечал одинаково и мягко возвращал мне нить.

Значит, деду требовалось вырастить что-то своё.

Я закрыл глаза и отдал дому почти всё, что у меня оставалось после ночи у колодца. Сила уходила из меня широким потоком, и пальцы на половицах сперва онемели, а потом перестали чувствовать холод дерева. В висках застучало, и перед закрытыми веками поплыли зелёные круги.

Где-то возле каминной решётки с тихим хрустом разошлась половица, и в кабинете запахло сырой землёй.

Из щели поднялся бледный росток толщиной в палец и пошёл вверх, разворачиваясь и твердея прямо у меня на глазах. Ствол раздался вширь и покрылся серой корой, а наверху разошлись короткие кривые ветви. Нить деда сама собой легла в этот ствол и затянулась в нём узлом.

Последний виток отнял у меня остатки сил. Колено подломилось, и я упал на обе руки, хватая ртом воздух.

Когда я поднял голову, у камина стояло деревце в мой рост. Кора на стволе собралась в складки, и в них угадывалось лицо с косматыми бровями и упрямо поджатым ртом. Ветви на макушке топорщились во все стороны, а у основания ствола торчал пучок сухих корней, заменявший деревцу бороду.

Рядом с деревом стоял сам Валерьян, и теперь его было отчётливо видно во весь рост.

Он стал таким плотным, каким я давно его не видел, с седой бородой и застарелым пятном на рукаве сюртука. Только на собственные изменения дед даже не взглянул и глаз не сводил с дерева.

— Сева, — хрипло произнёс он. — Это ещё что за бонус такой?

— Ты этому слову от меня научился, да? — усмехнулся я, всё ещё стоя на четвереньках.

— Ты мне зубы не заговаривай, ты объясняй давай. Я не просил деревянный памятник при посмертии.

— Я тоже не просил, — тяжело дыша, я поднялся и взялся за край стола. — Дерево само так решило.

— Я хоть и мёртв, но прекрасно знаю, на что деревья способны, — дед сощурился. — Сами они такого не решают. Им подсказывает тот, кто их поит.

— Не тот это случай.

Валерьян обошёл дерево кругом, придирчиво разглядывая каждую складку на коре. Он остановился напротив деревянного лица и долго смотрел ему в глаза.

— Брови мне польстили, — заметил он наконец. — У меня гуще. Дальше давай рассказывай.

— В этом дереве отныне сила только для тебя, — объяснил я. — И привязан ты теперь именно к нему. Сперва я не собирался ничего подобного растить, но у дома каждая часть уже занята своим делом. Пришлось вырастить новую.

— Слушай, нет, мне это не нравится, — Валерьян ткнул ствол пальцем, и он прошёл через кору. — Стоит посреди кабинета, гостей пугать будет. Степан его в первый же день тряпкой протирать начнёт. Давай перенесём хотя бы в сарай.

— Хорошо, — вздохнул я и направился к двери. — Как вернусь, перенесём.

— Что значит «как вернёшься»? А сейчас?