Дотащили до центра, а от центра до нашего домашнего кольца, где уже лежали две крысо‑собаки, и сложили всё в одну кучу. Гараж получит подарок, а мы получим шкуру, кости и полдня его радостного бормотания.

К этому моменту устали все.

Ноги гудели. Мы отмахали по этому чёрно‑белому лесу километров пятнадцать, если не больше, и за все эти километры нам достались два пустых круга и один потрёпанный демон.

Разведка вообще занятие небыстрое. В книжках герой открывает дверь и сразу попадает в интересное место, а у нас на деле ты сначала полдня топаешь до двери, потом мокнешь под дождём, потом топаешь обратно.

Я посмотрел на своих.

Эля сидела прямо на белой траве и растирала колено. Миша тоже явно устал.

Домой пора. Дитрих там небось уже все глаза проглядел.

Только уходить с пустыми руками мне не хотелось.

Я оглядел кольца вокруг центра ещё раз и наконец сформулировал то, что вертелось в голове с самого утра.

Почему обе двери оказались пустышками? Возможно, дело в невезении. А возможно, и в другом.

Мы взяли два ближайших круга, оба с обычными лесными грибами, серыми и невзрачными. А я помнил, что в первый раз, пока мы с Гансом и Мишей обходили кольцо за кольцом, грибы попадались разные. Где‑то серые. Где‑то тонкие и длинные. Где‑то бурые с бахромой по краю шляпки.

И если грибы разные, то и двери, скорее всего, разные и ведут в разные места.

Может, гриб это и есть адрес. Не только цифры на шляпке, но и сам гриб, его вид, его порода.

Тогда простые серые ведут в простые леса. Ну, более или менее. Принцесса певунья или кто там она, конечно, явно не простая штучка. Но пока меня это слабо интересовало. Тем более с такими кабанами поблизости.

Так что нам нужно что‑то другое.

– Ещё полчаса, – сказал я. – Идём дальше от центра и смотрим по сторонам. Если ничего не найдём, разворачиваемся и домой.

– А что искать? – спросила Эля, поднимаясь.

– Грибы, которые на эти не похожи.

Мы пошли вглубь, забирая правее, туда, где колец было меньше и стояли они реже.

Первые пятнадцать минут не дали ничего. Всё те же серые шляпки и ровные кольца.

Миша шёл первым и по дороге зачем‑то подобрал белый камешек и сунул в карман.

А потом он остановился так резко, что Эля в него врезалась.

Впереди, между стволов, лежала большая поляна.

Шагов сорок в поперечнике, и на ней, как и везде, тоже были кольца. Но грибы в них светились.

Мягко, ровно, каждый своим цветом. Одно кольцо горело зеленоватым, будто внутри шляпок сидели светлячки. Другое отливало холодной синевой. Третье было тёплого оранжевого цвета, как угли под пеплом, и от него по белой траве расходились длинные дрожащие тени.

В мире, где нет ни солнца, ни красок, эта поляна светила как ярмарка.

Что это, если не знак, что нам надо заглянуть именно туда?

Выбрали мы оранжевое кольцо.

Особых причин для этого не было. Просто грибы в этом круге показались нам симпатичнее прочих.

На самом толстом грибе с краю стояли цифры: 5−30–118−004.

Я записал их в книгу, подчеркнул дважды и прочитал вслух, как читал утром наш домашний номер.

– Правила прежние, – сказал я. – Выходим вместе, стоим на месте, считаем до трёх и смотрим по сторонам. Скажу назад, никто не спорит.

– А если не успеешь сказать? – спросила Эля.

– Тогда сами.

Мы взялись за руки и шагнули.

Было темно. Под ногой вместо мягкой травы оказался твёрдый пол. Откуда‑то шёл прохладный воздух, а звук наших шагов эхом вернулся ко мне от стен.

– Стоим, – сказал я негромко. – Фонари.

Три щелчка прозвучали почти разом, и темнота отступила.

Мы стояли в комнате, которая комнатой давно быть перестала. Стены с двух сторон осыпались кусками, и я сначала решил, что это обычная кладка, а потом подошёл ближе и понял, что ошибся.

Обвалились не стены, а панели. Ровные пластины в мой рост, посаженные на скрытый крепёж, и за ними виднелся скальный камень.

Стены здесь никто не строил, их вырубили, а панели прибили сверху, для красоты и порядка.

Потолок ушёл наверх метра на четыре. Луч фонаря доставал до него с трудом и растворялся в пыли.

И ещё одно я почувствовал сразу, кожей на шее. Сквозняк.

Слабый и ровный, откуда‑то слева и снизу, и воздух в нём был свежий.

– Тут есть выход наружу, – сказала Эля, подняв ладонь. – Чувствуете?

– Чувствую. Только пока не знаю, где.

Мы развернулись, и Эля повела лучом вдоль правой стены.

Стеллажи.

Они стояли рядами от пола до потолка, металлические, с прогнувшимися полками, и уходили в темноту дальше, чем добивал свет. Между ними оставались проходы шириной в телегу.

Я подошёл к ближайшему.

Полки были заставлены ящиками, и в ящиках лежало добро, от которого у меня сразу зачесались руки. Болты и гайки россыпью, шайбы, втулки, зубчатые колёса всех размеров, от мелочи с ноготь до колеса в тележное. Пруток, тонкие трубки, свёрнутые листы. Бухты проволоки, аккуратные, виток к витку.

Половина ржавая до трухи. Тронешь, и остаётся рыжий след на пальцах.

А вот вторая половина выглядела как новая.

Я взял из ящика проволоку и потянулся Оценкой.

'Проволока. Сплав неизвестный. Материал, редкий.

Свойство: не ржавеет.

(Кто‑то очень не любил переделывать одну работу дважды.)'

Я хмыкнул и положил моток обратно. Точнее, положил и тут же взял снова, потому что мотков там было штук сорок, а жадность у меня профессиональная.

На нижних полках стояли механизмы. Когда‑то, надо думать, это были насосы, лебёдки или ещё что‑то полезное, но время сделало своё дело, и теперь передо мной лежали железные болванки со следами былой формы. Ни разобрать, ни понять.

Впрочем, для меня и болванка не мусор. Ремесло работает с материалом, а не с его биографией.

И тут за спиной у меня хором разразился дуэт.

– Грильфы! – выпалили Эля и Миша одновременно, и голоса у обоих подскочили на тон.

Я обернулся.

Они стояли перед торцом стеллажа, где по металлу шла резьба: значки в столбик, ровные, мелкие, похожие на буквы ровно настолько, чтобы стало обидно, что не прочтёшь.

– Грильфы, – повторила Эля с придыханием.

– Так, – сказал я. – Кто такие грильфы?

– Грибные эльфы, мой лорд, – объяснил Миша. – Только это выговаривать долго, вот и говорят грильфы.

– Эльфы, значит. С ушами?

– Никто не видел, – честно ответил богатырь. – Они пропали давно, ещё до империи. А после них по всей земле остались города под землёй. Города, городки и просто дыры со всяким добром.

Эля уже гладила ладонью полку.

– Это очень большая удача, – сказала она.

– И очень большая опасность, – тут же добавил Миша.

Вот это, кстати, я оценил. Обычно люди сначала радуются, а про опасность вспоминают уже с перевязанной головой.

– Удача понятно, – кивнул я. – А опасность в чём?

– Механизмы у них до сих пор работают, – сказал Миша. – Не все. Но угадать, какие именно, нельзя, пока не наступишь.

Ну разумеется. Было бы удивительно, если бы за целой кладовой хорошего металла никто не приглядывал.

А в голове у меня тем временем закопошилось воспоминание из другой жизни. Была одна отличная игра, про древние свитки, и там тоже под землёй жил народ, который умел строить машины лучше всех, а потом взял и весь куда‑то делся. И вот в их развалинах я в своё время оставил, наверное, месяц жизни.

Ни Эле, ни Мише я об этом рассказывать не стал. Долго объяснять, что такое игра, а главное, зачем взрослый мужик неделями лазил по чужим руинам, не имея возможности вынести оттуда что‑то в реальный мир.

Мы пошли вдоль стеллажей, и склад всё не кончался.

Я насчитал одиннадцать рядов, потом сбился, потому что Эля позвала меня смотреть на ящик с гладкими стеклянными трубками, целыми, ни одной битой. Она держала одну на ладони и смотрела на неё так, как обычно смотрит на аккумуляторы.