Качество: необычное.

Свойство: вместительная. Ноша ощущается легче.'

Вот это открытие оказалось поинтереснее самой корзины.

Ремесло, выходит, умеет не только собирать невозможное в текущих условиях. Оно ещё и ускоряет обычное.

Я бы сплёл эту корзину сам, руками, никакой хитрости в ней нет. Просто провозился бы до вечера.

Ганс молча снял шапку, посмотрел на корзину, надел шапку обратно.

— Мне тоже, — сказал Миша.

Я нарезал ещё прутьев и сделал вторую, поменьше. На третьей остановился, потому что всё это добро потом ещё тащить, и тащить на себе.

В общем, надо бы телегу какую сделать потом. Или хотя бы волокушу.

Корзину мы набили за полчаса.

Кроме грибов набралось и много чего другого. Мелкая сладкая земляника попалась целой поляной. Дикий лук, который Ганс опознал сразу и обрадовался ему больше, чем уткам. Щавель. Какие-то тёмные ягоды на низких кустах, которые Оценка одобрила без оговорок.

И по одному образцу всего, что попадалось и что система отмечала как полезное, с корнем, куда же без этого. Соня своё получит.

Крысо-собаки вышли из подлеска, когда мы уже поворачивали к дому.

Две тощих суетливых твари с длинными челюстями не по размеру головы. Та самая мелочь, которую мы в первый день крошили пачками у ворот гаража.

Первой я снёс голову мачете, не снимая корзины со спины.

Вторую снял Миша с десяти шагов, навскидку.

А потом минут пять ползал по траве и искал стрелу.

— Да брось ты её.

— Наконечник хороший, — упрямо ответил он из бурьяна. — Не тупится.

Нашёл. И был этому рад больше, чем обеим уткам разом.

Туши демонят мы, разумеется, тоже забрали. Я рад каждому трофею, а уж Гараж и подавно.

Подвязали их к рогатине рядом с утками, и Ганс понёс всю эту гирлянду на плече.

Обратная дорога шла отлично.

Солнце стояло высоко, до деревни оставалось меньше часа ходу, корзины были полны, и настроение у всех троих поднялось само собой.

Ганс разговорился и стал болтливым, как никогда. Похоже, перестал стесняться.

— У нас грибы сушили на нитках, — рассказывал он. — Прокалываешь шляпку, нанизываешь и вешаешь под крышу, где сквозняк. Не на солнце, солнце сушит быстро, но грибы делаются как деревяшки. А в тени, на ветерке, они доходят сами, дня за четыре. И пахнут потом всю зиму. У нас в избе зимой всегда так пахло.

И дальше в том же духе. Кучу разных фактов из своей деревенской жизни разного рода полезности.

Мы снова шли мимо реки, и над водой у дальнего берега стояла зеленоватая дымка.

Я посмотрел на неё мельком, отметил, что к вечеру будет туман, и пошёл дальше.

Миша ушёл вперёд шагов на двадцать.

Он что-то увидел, и я даже понял, что именно: между деревьями заманчиво что-то белело.

Я подходил не спеша и разглядел поляну раньше, чем он до неё дошёл.

Грибы стояли кольцом. Ровным правильным кольцом шагов пять в поперечнике, шляпка к шляпке, будто их кто-то специально так расставил.

Булыч, который весь день носился по лесу как заведённый, остановился.

Сел на тропе и перестал вилять хвостом.

А я тем временем узнал эту штуку и совершенно успокоился.

Ведьмин круг, как это называют. И название гораздо загадочнее, чем дела обстоят на самом деле. У нас такие попадаются в любом лесу, и объяснение тут простое: грибница растёт из одной точки во все стороны, середина стареет и умирает, а живой край расползается по кругу. Отсюда и правильная форма.

Я такие видел не раз и не два.

Ничего странного в нём нет. Просто особенности грибницы.

Я открыл рот, чтобы объяснить это Гансу, потому что конюх напрягся, а объяснять людям очевидное иногда полезно.

Ганс закричал раньше. И в этом крике не осталось ничего от его обычной неторопливости.

— Стой!

Миша обернулся.

Он не понял. Просто не понял, и это было видно по лицу. Он повернул голову, переспросил что-то, чего я не расслышал, и сделал ещё шаг вперёд, чтобы лучше слышать.

Этим шагом он вошёл в кольцо целиком.

И его не стало.

Он не упал, не провалился и не растаял. В том месте, где он стоял, теперь не было никого.

А трава внутри кольца даже не примялась.

Ганс закричал.

Не то короткое «стой», которое он выдал секунду назад, а долгий бессмысленный крик человека, у которого на глазах произошла трагедия.

Рогатину он бросил прямо в траву, вместе с утками и обеими крысо-собаками, привязанными к древку, и рванул к поляне.

Шагах в трёх от кольца он встал как вкопанный.

Дальше не двинулся. Ни на сантиметр.

— Ганс.

Он меня не слышал. Стоял и смотрел в пустое место, где секунду назад был Миша, и лицо у него сделалось такое, что мне сразу расхотелось шутить.

— Ганс. Что это было?

Конюх обернулся. Губы у него дрожали.

— Круг, — сказал он. — Господин Никифор, это круг. У нас за деревней такой был, за старой мельницей. Туда Прошка зашёл, мальчишка. Годов десять ему было. Спорил, что не боится.

— И?

— И всё.

Он произнёс это ровно и тихо, и от этой ровности мне стало неуютнее, чем от крика.

— Что значит всё?

— Не вернулся. И никто никогда не возвращается. Ни через день, ни через год. Мать его два лета туда ходила, кричала, кашу ставила на край поляны. Ничего. — Он вытер лицо ладонью, размазав по щеке грязь. — Это все знают, господин. Кто в круг зашёл, того считай схоронили. Михаэль… Михаэль умер. Прямо сейчас, у нас на глазах, и мы даже тела назад не получим!

Булыч сидел на тропе и не двигался. Коротенький хвост лежал на земле бревном. Ему тоже всё это крайне не нравилось.

— Ничего сделать нельзя, — продолжал Ганс, и голос у него пополз вверх. — Совсем ничего. Но деревню обезопасить надо, обязательно надо, пока никто больше не забрёл. Все грибы срезать. Все до единого, вот прямо сейчас, и здесь, и вокруг посмотреть, вдруг ещё где такое растёт. Топором если. Я вернусь с топором, я тут всё повыкошу…

Он уже шарил глазами по земле, ища, чем начать.

Вот тут я его и остановил.

— Стоять.

Сказал я это негромко, но он замер.

— Ганс. Посмотри на меня.

Он посмотрел.

— Мы своих не бросаем. Никогда и ни при каких обстоятельствах. Запомни это один раз, и больше мы к разговору не вернёмся.

— Так ведь никто не…

— Никто не возвращался, — согласился я. — Значит, будем первыми.

Спорил он ещё минуты три, и спорил хорошо, надо отдать ему должное.

Что примета старая, а старым приметам верят не просто так. Что люди не дураки и за столько лет уж кто-нибудь бы да попробовал. Что деревня без лорда не выживет, а лорд собирается лезть туда, откуда не возвращаются.

Возразить мне было нечего, потому что по-своему он был прав.

Но я знал ещё кое-что. Люди редко проверяют примету, если она страшная. Проще пересказать её дальше.

Да и в любом случае, я просто не мог оставить Михаэля чёрт знает где. Я за него отвечал. И какой я к чёрту лорд да и вообще человек, если просто развернусь и уйду, оставив своего вассала и друга на произвол судьбы?

Да, пусть я и знал Мишу всего несколько дней, но за это время он сполна заслужил то, чтобы я считал его другом.

— Ганс, — сказал я, снимая с плеч корзину и ставя её на тропу. — Ты можешь остаться здесь. Я серьёзно. Останешься здесь, посторожишь добычу. Если через час никто не выйдет, пойдёшь в деревню и всё расскажешь. Это тоже работа, и работа нужная.

— А вы?

— А я пойду.

Он открыл рот и закрыл, явно не зная что сказать.

Но прежде чем лезть внутрь, я пока обошёл кольцо снаружи.

Ломиться в незнакомое место, не осмотрев его сначала, это как совать руку в щиток, не отключив автомат.

Так что я ходил вдоль края и смотрел.

Грибы в кольце стояли одинаковые. Все до единого. Крепкие серые шляпки на толстых ножках, ровным рядом, шляпка к шляпке, и по размеру они тоже почти не различались. Я насчитал их тридцать девять и трогал каждый по очереди.