– Всяко бывает, – огрызнулся Лысый. – А ты как думал? – Он круто повернулся и вышел из комнаты.

Льюк смотрел ему вслед, полный мрачных предчувствий.

– Ему трудно дышать, – сказал Зетс.

Блесси молча кивнул.

– Что же не едут? Пора.

– Обещали через десять минут, – сказал Рейнольдс. – Не беспокойся, они быстро приезжают. – Рейнольдс сочувственно подмигнул Блесси здоровым глазом. Он начал было говорить что-то, но запнулся и кончил фразу себе под нос. Ему хотелось отвлечь этого рослого юношу от мыслей о больном друге, но нужные слова не шли на язык. – Организация, – пробормотал Рейнольдс. Кадык на его жилистой шее заходил ходуном. Ничего, выкарабкается, добавил он громче. Потом поднял руку, собираясь похлопать Блесси по плечу, но сейчас же опустил ее.

Нижняя челюсть у больного отвисла. С протяжным резким хрипом он втянул воздух ртом и затих. Яркий свет безжалостно заливал его землистое лицо.

– Почему я раньше не позвал д-доктора? Болван! – с горечью воскликнул Блесси – Вот б-болван! Но ведь утром Джимми хорошо себя чувствовал, – жалобно пояснил он, обращаясь к остальным. – Убирал снег утром.

– Он, кажется, умер, – сказал Нокс.

– Молчи! – оборвал его Блесси.

– Это был предсмертный хрип, – не унимался Нокс.

– Дурак! – яростно крикнул Блесси. – Он уже давно так дышит. Ведь глаза у него открыты!

Они ждали. Обитатели ночлежки ждали, вздохнет ли еще раз Джеймс О’Шонесси, белокурый юноша из Питсбурга, добрый католик и хороший слесарь-инструментальщик. И в душе у каждого из них таился страх. В душе у каждого жил страх, который всегда давал о себе знать в ночной тишине, когда они лежали в ночлежках и думали: настанет и мой черед, но как это случится, как? Только не сейчас, через неделю, через год… Не я, пусть мой сосед, только не я, я не хочу, пусть меня минует на этот раз! И каждый из них видел в этом белокуром юноше с землистым лицом самого себя. Бенсон высказал эту мысль вслух. Его сиплый, пьяный голос нарушил молчание около койки.

– Я, – сказал он, – это я!

Он, Билл Бенсон, страшный, опустившийся человек пятидесяти лет от роду, пошатнулся и пьяным голосом закричал:

– Я лучший механик в Соединенных Штатах! Вот эти руки будь они прокляты умеют ухаживать за машиной, как за грудным младенцем. А из меня сделали бродягу! И я допустил это. Допустил! – Он стоял, пошатываясь из стороны в сторону, беспомощно открыв рот, словно от боли.

Все молчали. Рейнольдс пробормотал что-то, прижимая руку к заплывшему глазу.

– Помолись за меня, христосик! – вдруг крикнул Бенсон. Он качнулся вперед и ударил Льюка Холла кулаком по плечу. – Славь Бенсона – в нем есть бог! Посмотри на меня, христосик. Христос Бог есть по мне, и в тебе, и во всех нас! В каждом нужнике есть бог!

Он вышел из комнаты неверными шагами, не разбирая дороги. Минуту все молчали. Первым заговорил Льюк Холл.

– Погибшая душа! – с жаром воскликнул он. – Обратитесь к господу, господь не оставит вас. Не знаю, чтобы со мной стало, не будь у меня веры. Если человек голодает или дождь под открытым небом, поневоле в голову придут так больше нельзя, нужно что-то делать! – Голос у Льюка дрогнул. – Я, наверно, обокрал бы кого-нибудь или ограбил банк, не будь у меня господа. В нем мое спасение.

– В нем твоя слабость, – не выдержал Рейнольдс, – он не дает тебе сжать руку в кулак, говорит, что на небе у бога всего много, а ты слушаешь, и у тебя урчит в брюхе от голода. Да если бы…

Блесси оборвал его:

– Перестаньте вы! Помолчите минуту! Он повернулся к О’Шонесси и снова устремил взгляд на его неподвижное тело.

– Мы и так слишком долго молчим, – пробормотал Рейнольдс – В этом вся и беда. – Кадык заходил ходуном на его жилистой шее. В комнате стало тихо. Они ждали, что будет дальше.

Лысый вошел со словами:

– Вот сюда, сюда.

За ним следовал коренастый пожилой полисмен. Под мышкой у него была наготове дубинка.

– Что у вас тут, поножовщина? – спросил полисмен.

– Нет! – крикнул Блесси. Он кинулся мимо полисмена к молодому врачу, остановившемуся в дверях. – Сюда, доктор. Больной здесь. Он с-совсем плох.

Врач быстро прошел за ним в комнату. Это был молодой человек небольшого роста, еврей, с добрым смуглым лицом.

Блесси подбежал к койке.

– Посторонитесь, – сказал он, – п-пропустите его. Это доктор.

– Ну, ну! – рявкнул полисмен, оттесняя людей от койки. – Разойдись!

Врач нагнулся над О’Шонесси и пощупал ему пульс. Он молчал, не сводя глаз с лица больного. Потом опустил его руку, открыл свой чемоданчик и бросил на Блесси быстрый вопросительный взгляд.

– Жив? – прошептал Блесси.

Врач промолчал. Он откинул одеяло и приложил стетоскоп к груди больного.

– Да он мертвый, – громко сказал Нокс.

– Молчать! – рявкнул полисмен.

Блесси следил за каждым движением врача. Он стоял сгорбившись, на его широком скуластом лице появилось страдальческое выражение. Врач вынул резиновые трубки из ушей и сбросил одеяло с раздутого живота О’Шонесси. Губы у него чуть дрогнули.

– Умер? – спросил Блесси.

Врач кивнул. С легким вздохом он встал с койки.

– И ничего нельзя сделать?

– Ничего.

– Я читал в газетах… есть какое-то впрыскивание, – умоляюще пробормотал Блесси. Врач покачал головой.

– Ему это не поможет. Положение было безнадежное еще сутки назад. Если бы захватили вовремя, можно было бы спасти.

– Сутки н-назад? Да он хорошо себя чувствовал вчера вечером! – крикнул Блесси. – И сегодня с утра! Господи! Ведь ему только с-совсем недавно стало плохо!

– Я знаю, – сказал врач. – Так всегда бывает… – И мягко добавил: – Но он умер. – Блесси отвернулся. Слезы покатились у него из глаз, ручьями полились по лицу. Врач прикрыл тело О’Шонесси одеялом. Он начал составлять акт.

Полисмен вынул из кармана записную книжку и перелистал страницы.

«Прибывший врач констатировал смерть» – так, что ли, доктор? – спросил он.

Врач кивнул.

– Что я говорил? – громко сказал Нокс. – У меня сорокапятилетний стаж в области медицины.

– Врач удивленно взглянул на него.

– Со мной советуются крупные специалисты, – сообщил ему Нокс.

– Молчать! – рявкнул полисмен.

Врач кивнул старику и снова взялся за перо.

– Вы оставите его здесь, доктор, до приезда кареты? – спросил Лысый.

– Да.

– Надеюсь, она не задержится, – тоскливо проговорил Лысый. – У меня сейчас самое горячее время. Могу все койки сдать. Конечно, если его здесь не будет. Ведь по всей улице разнесется, что у нас покойник.

Врач пожал плечами.

Лысый вышел удрученный. Вот не везет-то! И всегда что-нибудь стрясется в такой вечер.

Врач тронул Блесси за рукав.

– Как его звали?

– Джеймс О’Шонесси. – Голос Блесси звучал хрипло.

– Ирландец? – осведомился полисмен. – Сколько ему?

– Двадцать один, кажется, – ответил Блесси. Он стоял отвернувшись.

– Где жил?

– Нигде.

– Родители умерли?

– Мать умерла, – ответил Блесси. – Отец бродяжничает.

– Профессия?

– Слесарь-инструментальщик. Безработный.

Сэм Рейнольдс подошел к врачу и постучал пальцем по акту, который тот составлял.

– Работа у него была, – сказал Рейнольдс и прищурил заплывший глаз. – Старался не подохнуть с голоду вот вам и работа. Сейчас многие этим заняты.

Полисмен хмыкнул:

– Это, пожалуй, верно! Пишите, доктор: безработный.

Врач кончил писать акт.

– Да, жаль – мягко сказал он. – Если бы помощь была оказана вовремя, вероятно удалось бы спасти его.

– Рад это слышать! – сказал Блесси.

– Откуда он родом? – спросил полисмен.

– А какое это имеет значение? – раздраженно сказал Блесси.

Полисмен пожал плечами и записал что-то у себя в книжке.

– Причина смерти? – спросил он у врача.

– Безработица, – сказал Рейнольдс.