Над обрывом он лихо притопнул, и земля под ним послушно прогнулась и съехала набок, а розовая вода окатила его пышной пеной.

Щеки у Больда уже ноют от улыбки, а на душе спокойно, и так хорошо ему, пожалуй, еще не было никогда. Так бы и летал до самой весны.

Вот только сквозь тишину пробился звон. Больд обернулся, а внизу, среди розового, лежит что-то серое, мешочек лопнул, и по земле раскатились тусклые холодные монетки.

Откуда тут серебро и зачем оно, Больд сразу не сообразил и в задумчивости тронул пробегавший мимо лепесток, а тот улетел куда-то за реку.

Точно, платье же… Да, для Дагны, она же ждет! На этом имени розовое схлынуло в один миг, и мир вокруг опять посерел и навалился на Больда всем его весом.

Под ногами у него грязь пополам со щепой, а дальше, сколько хватает глаз, глубокие ямы с оплывшими краями, и в них уже сочится мутная вода. Берег перекосило, он целым пластом осел вниз, и край его теперь нависает над рекой, того и гляди обвалится.

Тут и там валяются вывороченные из дна черные сваи в иле и тине, а от баржи остался один обрывок каната, который полощется у самой воды. На месте лагеря одни рытвины, и даже кудрявый лесок рядом был, Больд точно помнит, а теперь нет, голая земля с торчащими корнями.

Сверху кружит серый пух из чьей-то распоротой перины и липнет к мокрому песку. Мужиков нигде не видать, разбежались, наверное, обиделись.

Больд почесал затылок и вздохнул, у него вечно так, оно само как-то выходит.

Монетки нашлись у самых ног, и Больд присел на корточки и принялся по одной собирать их двумя пальцами, а они все норовили выскользнуть и зарыться в грязь. Собранное он ссыпал в остатки мешочка и затянул их узлом покрепче. Один серебряк, подумав, положил на большой камень у воды, на видное место, перевезли ведь его по-людски, а за работу надо платить, вон и Рей так делает.

— Мужики, вы это, — Больд выпрямился и прокашлялся. — Не серчайте. Но правда, не надо же лишнего говорить.

Никто не отозвался, только с нависшего края в реку шлепнулся еще один ком, и Больд махнул на прощание перевороченному берегу и припустил дальше, все так же напрямую, к Северану. Платье надо добыть поскорее, а то Дагна же волноваться будет, не предупредил ведь.

— К вечеру, говорю, на месте будем, — в который раз заверил рябой, выскребая миску. Собрались довольно споро и кашу ели прямо из котла, чтобы не тратить время на мытье посуды потом. — Там и печки, и кормят.

— Ты и про переправу говорил, что там на лицо смотрят, — недоверчиво хмыкнул лысый.

— Ну так посмотрели же, — ничуть не смутился рябой. — И перевезли задаром, вот какие у нас лица.

— Это какие? — прищурился лысый.

Рябой задумался, да так и ушел запрягать, а победитель остался донельзя довольным собой, хотя чего он тут выиграл похоже и сам не понял.

Возница снял с себя тулуп и укутал им кобылу, мол, у нее жира на боках нет, а ему и так тепло. Сам он устроился на передке в одной рубахе и стучал зубами на всю округу, но раздевать свою любимицу не торопился, а та принимала такую заботу безо всякого удивления и, судя по морде, считала, что после истории с овсом ей все кругом должны.

Ложки теткин муженек с утра натер маслом и развесил сушиться на бечевке у задка телеги, к ним прибавилась еще одна, которую он доделал накануне у костра, и теперь вся связка постукивает на каждой кочке.

Сверток дед вернул Пушку без единого слова, только задержал на нем взгляд, проверяя, твердо ли тот стоит на ногах после вчерашнего, и остался доволен.

Тронулись, едва рассвело, и парень постоянно отставал от обоза то и дело засматриваясь по сторонам. Лес здесь совсем не такой как в центре, ели стоят темные до черноты и подступают к самой колее, а березы между ними облетели догола, лишь кое-где на макушках треплется бурый лист.

Трава на обочинах побелела за ночь, а лужи промерзли до дна, и к полудню тут, похоже, уже ничего не раскиснет. На рябине у поворота расселись толстые важные пичуги с красной грудкой и не подумали вспорхнуть, когда обоз проскрипел мимо, а Пушок таких прежде видел только на картинках и всё оглядывался на них, пока птах не заслонил ельник.

Холоднее тут ощутимо, даже по сравнению с Севераном, а уж про столицу и вспоминать смешно. Там сейчас, поди, еще не все яблоки с веток обобрали… Здесь же нос пощипывает с самого рассвета, а пальцы Пушок прячет в рукава куртки и всё равно их почти не чувствует. Зато и дышится иначе, воздух такой, что его хочется откусывать, и Основой он пронизан насквозь.

Щербатый как раз взялся рассказывать про свата, который однажды выудил из пруда сома с усами длиннее хозяйской бороды, когда откуда-то издалека донесся грохот. Поначалу его почти никто и не заметил, за скрипом телег и не такое пропустишь, да и сом занимает всех куда больше.

— Гром, что ли? — лысый запрокинул голову, но небо над елками чистое, без единой тучи. — В такой-то холод?

Грохот между тем не стихал, наоборот, рос во всю, и теперь в нем можно разобрать треск и приглушенные удары, а следом под ногами мелко затряслась земля. Сперва от этой дрожи только чаще застучали ложки, а когда в колее лопнул лед, кобыла встала посреди дороги и прижала уши, так что обоз остановился сам собой.

Люди сбились у телег и растерянно переглядывались, а тетка зачем-то выхватила из котла черпак и стиснула его в кулаке.

— А я слыхал, на юге бывает такое, когда земля хоба, и трястись аж начинает, — щербатый понизил голос, будто боялся, что она подслушает. — Там аж дома рушатся, представляете?

— Так мы ж на севере, — напомнил лысый.

— Вот то-то всё так, да, — с жаром закивал щербатый. — Но север-то чем хуже? Может, и тут трясоземье бывает, кто ж знает-то? Надо у местных спросить.

— А на юге оно тоже вот так приближается? — тихонько уточнила баба с узлами.

Возница на это промолчал, медленно сполз с передка и забрался под телегу.

Все дружно повернулись на шум, и Пушок вместе с ними. Шагах в двухстах от дороги лесок редеет прямо на глазах, там одна за другой качаются и уходят вниз кроны, и каждая следующая валится чуть ближе к обозу, а треск стоит такой, что закладывает уши. В небе над деревьями кружит потревоженное воронье и орет во всё горло, но за этим грохотом его почти не слышно.

Пушок прижал к груди сверток и отступил на шаг, сам не заметив, как оказался у деда за спиной, а тот даже не потянулся к лопате, только на всякий случай повернулся к опасности лицом. В королевском кабинете когда-то скалилось из угла чучело зубастой северной зверюги, и разглядывать его было занятно, а сейчас парню впервые пришло в голову, что такие где-то бегают живьем и, судя по шуму, вымахивают куда крупнее.

Детина не стал дожидаться остальных, сиганул через канаву на другую сторону дороги и скрылся в кустах, подальше и от леса, и от всего обоза.

Бабы с визгом полезли под телеги, одна умудрилась затащить туда же все свои узлы, и только тетка не сдвинулась с места и с черпаком наготове хмурилась на чащу так, что той, по-хорошему, следовало бы бежать прочь. Муженек тихонько пристроился у нее в тылу, рассудив, видимо, что надежнее укрытия во всем обозе не сыскать.

— Медведь, что ли? — просипел кто-то из-под телеги.

— Медведи деревья не валят! — огрызнулся щербатый, который, оказывается, тоже успел туда забиться.

— Значит, большой медведь, — рассудил голос, и спорить с ним никто не стал.

Шум тем временем поравнялся с ними, в чаще ложились уже целые ряды стволов, и земля вздрагивала от каждого падения, а самого виновника за деревьями не разглядеть. Пушок вытягивал шею изо всех сил, но отсюда видно только, как ходят ходуном макушки да летят во все стороны ветки.

Но треск двинулся мимо, туда, откуда обоз пришел, и с каждым ударом становился всё глуше, пока не превратился в еле слышное ворчание, а следом стихло и оно.

Дед какое-то время смотрел вслед, затем развернулся, заглянул под телегу и поднял бровь.