А может, и вовсе обойтись без ухищрений, раз с ними столько мороки? Во втором корыте я замешал всё точно так же, но уже без корешков, и, мазнув как можно ровнее, сложил еще два блока сохнуть рядом с первыми. Верхний на таком слое ездит как хочет, и отдаленно это напоминает клей для газобетона из моей прошлой жизни, его тоже клали миллиметра в два-три и елозили, пока не встанет на место. Правда сохнет известка как-то совсем уж долго, крепнет она, пока дышит воздухом, а в тонкий шов он пробирается лишь с краев, так что держать такая стенка начнет к вечеру, а то и к весне.

— Гуляет, — разочарованно заметил кто-то, ткнув блок пальцем.

— Зато ровно ляжет, — возразил ему сосед, и оба посмотрели на меня, ожидая, кого я поддержу.

Встревать в их спор я не стал, сидеть на мастерском чурбаке мне, понятное дело, некогда, и пока эта пара стояла, в голове завертелась новая мысль. Ну а что, клей у нас водорастворимый, раствор тоже на воде, почему нет?

Отскоблив первое корыто от сечки, я замешал в углу совсем немного, мастерка на два, и щедро плюхнул туда прямо из бутылька. Вышло знатно, я намазал слой и едва коснулся его краешком блока, как раствор уже встал. Потянул я обратно, а угол отломился и остался торчать в шве, и приложить заново было уже некуда, замес окаменел прямо под мастерком.

— Во хватка, — восхищенно выдохнул кто-то из мужиков, разглядывая обломок.

— Таким бы Мульбу рот заклеить, — мечтательно поддержал его сосед. — Хоть на денек.

Бутылек от такой щедрости полегчал на добрую четверть, а покалеченный керамзитовый красавец тоже не даром достался.

Ага, понял, не дурак, дурак бы не понял, работает эта штука и в замесе, только мерить ее надо каплями, а не плюхать от души. В корыте клей разбавлен водой и ведет себя тихо, но как только слой ложится на сухой блок, тот вытягивает влагу из шва, остаток густеет, и в какой-то миг он хватается. Значит, чем меньше его в замесе, тем дольше он ждет, и дело за малым, подобрать дозу, чтобы успевать с подгонкой.

Если раствор на два мастерка с такой порцией встал мгновенно, то на ведро, прикинул я, должно хватить и капли. Ее я сперва размешал в воде, а уж потом засыпал песок с известью, чтобы не вышло как с сечкой, где густо, а где пусто.

Слой вышел тонкий, а верхний блок я приложил и подвигал, выравнивая по краю, потом легонько обстучал рукоятью мастерка, и… всё!

Прилип он намертво, и как я его ни дергал, а потом ни лупил сбоку, отлетел только кусок от него самого, а то, что держалось за шов, так и осталось на нижнем монолитом, на изломе даже не разобрать, где кончается один и начинается другой. Ломается блок, а не стык, и большего от такой кладки требовать грех.

Пустой раствор за это время так и не схватился, я тронул пальцем верхний из второй пары, и он послушно поехал.

— Это что ж, теперь насовсем? — ахнул кто-то за спиной.

— Навсегда, — подтвердил я.

— А если криво положишь? — забеспокоился старший.

— Значит, криво на века, — утешил я его, и мужики крепко задумались.

[Путь Созидания IV: 63% → 65%]

За каплю в ведре целых два процента, курс выходит отличный, а за что платят догадаться нетрудно, тонкий шов на клею это ж тоже технология. Или вселенной просто понравилось, как отлетел угол. Хотя за такое обычно Разрушение отсыпают…

А если добавка хватается не дожидаясь, пока известка надышится, то и мороз ей, глядишь, не помеха, и класть можно будет хоть зимой. Только проверять это придется, когда ударит по-настоящему.

— Ну вот и всё, — усмехнулся я и подозвал мужиков поближе. — Смотрите, показываю с самого начала.

Отдельное ведро чистой воды я пометил крестом, угольком из их же костерка, а потом отсчитал туда клея десять капель, каждую на будущий замес.

— Это не пить, — предупредил я. — Кто с устатку хлебнет, того потом всей бригадой от кружки отдирать будем и жопа слипнется. На ведро замеса берете отсюда ковш, остальную воду доливаете простую, а песок только сеянный, крупное зерно в шов не пускать.

— А дальше как? — бригадир подался вперед, ловя каждое слово.

— По ведру за раз, и новое не начинаете, пока это не выработали. Мажете тонко, под один блок, а не под весь ряд. Успеете приложить и выровнять, а пока обстукиваете, он уже хватается, и дальше как встал, так и стоит.

Бригадир слушал, склонив голову набок, а в конце повторил всё без запинки, даже про ведро и жопу не забыл.

— Так с таким клеем мы и по три человекодня выдадим! — сообразил кто-то из задних и заулыбался во весь рот.

— Тише ты, — шикнул на него старший, — а то и норму под три пересчитают.

— И Стурма позвать не забудьте, — напомнил я напоследок. — Пусть помогает, ему тоже двойной человекодень.

— А если не пойдет? — засомневались сзади.

— Скажите, блоки клеить будем, сам прибежит хоть забесплатно.

Бутылек я оставил себе, на ведро с крестом из него ушло всего ничего, и расходуется он так скупо, что его хватит на весь дом, а когда меченая вода кончится, пусть найдут меня или Корша, там уже или готового подолью, или сварим по-быстрому.

Взялся я за тачку и двинулся к своей смоле, а за спиной уже вовсю шаркали мастерки.

Мимо мыловарни я собирался проскочить не задерживаясь, но взгляд сам зацепился за котелок, который стоит в сторонке от чанов вверх дном. Добротная вещь, стенки толстые, а копоти на боках ни пятнышка, в ход его, наверное, вообще не пускали. Скорее всего, из-за размеров и новизны, для общих чанов он маловат, в таком только особые сорта варить, да и сделан больно уж хорошо, пачкать жалко.

— О! Я свистну? — обрадовался я и ухватил его за ручку.

— Нет! Он нужен! — возмутилась тетка у ближнего чана и уперла руки в бока. — А ну положь на место!

— И чего варить в нем собралась? — поинтересовался я, не торопясь возвращать добычу.

Тетка нахмурилась и принялась что-то прикидывать, но придумать с ходу так и не смогла, и я терпеливо ждал.

— Да не переживай, верну скоро, — успокоил я ее. — Чуть поварю там, и сразу назад положу. Всё равно без дела лежит, а мне идти уже неохота, котелок искать.

— Но чтоб вернул! — пригрозила она пальцем.

— Конечно верну! — махнул я ей и покатил дальше.

Нужно уединенное место, где никто не увидит, как я разговариваю сам с собой и мешаю одну дрянь с другой, а то, правда ведь, и так слишком часто выгляжу дураком.

Больд стоял посреди площади перед собственной статуей и ржал с пуза, только не со своего, а с глиняного. Брюхо у истукана знатное, говорят, на него ушло две телеги, а то и все три, и в дождь под ним спокойно можно спрятаться, а рожа такая, что ночью мимо лучше не ходить.

Поначалу деревня боялась, что за такую красоту Больд статую разнесет, а то и лепщика заодно, но обижаться он даже не подумал. Хохочет он теперь так каждый вечер перед сном, и народ к этому уже приноровился. Хозяйки вокруг площади заранее придерживают горшки на полках, а мамки загоняют ребятню в дома, мол, слышишь, Больд заржал, значит, спать пора. Собаки же забиваются под крыльцо безо всяких мамок, а за частоколом трещат кусты и ломится прочь лесная живность, только он на нее не сердится, пусть себе радуются, как умеют.

Отсмеялся он, как водится, до икоты и, утирая кулаком слезы, побрел домой.

У колодца в потемках шептались бабы, и Больд прошел бы мимо, чужие разговоры он слушать не любит, но среди прочего мелькнуло имя Дагны, и ноги сами встали в тени чьего-то сарая. Дышать он старался через раз, его сопение и с соседнего двора слышно, а попадаться бабам на глаза ему сейчас не хочется.

— Совсем охамел, — вздохнула дородная тетка и бухнула полное ведро на сруб. — Бедную Дагночку даже замуж не зовет.

— А чего ему звать? — фыркнула сухонькая бабка и поплотнее запахнула платок. — Живут себе, и ладно. Похлебка на столе, рубаха заштопана, ему и так хорошо.

— Ну да, ему-то что! — тетка всплеснула руками. — А ей каково? Баба с двумя детьми, а ни мужа у нее, ни свадьбы, позорище одно.