— За двумя горн не угонится… — прикинул примерно выход керамзита, все-таки работаем мы по ускоренной программе за счет бухляка, — А если и угонится, он нам не только для блоков нужен. Вторая пусть так же идет на плиты. И вообще, надо больше колес!

— Так делаем, — вздохнул Корш, — Реку сужать надо, а это всё упирается в рабочие руки и еду…

К вечеру первая партия остывала, ее шоркали, как я и велел, а я палочкой выгнал из нее один пробник и взял его в руки. Тепло… и плотно. Хорошо. А вокруг уже подмораживает, и стоит шагнуть от топки в сторону, как уши начинает щипать.

Третий южанин уже спал у края остывающей кучи, подложив шубу под голову, рядом с керамзитом она ему ни к чему.

— Обрыв! — донеслось со стороны волосяночного пруда.

Обернулся, а у катушек крутятся мужики.

— У нас тоже! — отозвались с другого конца.

Вороты у мужиков вдруг пошли вхолостую, и сколько ни крути, из воды лезет одна слабина. А потом показался и конец, будто его откусили на дне.

— Глядите! Щупальце!

Народ со всего участка потянулся к пруду, и я пошел следом, волосянка у нас одна на всю деревню, и случись с ней что, веревки придется вить из чего попало.

Кидаться на людей щупальце и не думало, его прибило к берегу, где оно вяло улеглось на отмели, а когда мужики подцепили жердью толстый конец, оказалось, что никто его не рвал. Срез гладкий и затянутый, выходит, волосянка его не потеряла, а отпустила сама, только чего ради, непонятно, и народ лишь переглядывается да чешет затылки.

Один Эдвин держится в сторонке и молча наблюдает, как посреди пруда показывается новое, длиной в добрых три человеческих роста, а в обхвате у корня потянет на целого Хорга.

— Сдохла, что ли? Кому же жениха будем посылать теперь? Свинье? Или новую ловить пойдем? — загалдели люди.

— Да кого вы ловить собрались, дуркобесы? — махнул на них рукой Эдвин, развернулся и пошел.

— Так что ты, хрыч говнистый, сказал бы хоть, что не так-то! — крикнули ему вслед.

— Зима пришла, вот чего, — проворчал Эдвин, не оборачиваясь. — Волосянка на зиму отбрасывает всё лишнее и закапывается в дно, вот и всё.

— А что же тогда волосяны? — не удержался я. — Тоже волоски свои отбросят вместе с лапами?

— Волосянам не обязательно знать, что наступила зима, — буркнул Эдвин. — До весны не беспокоить.

Сделал он пару шагов, но все-таки задержался, видно, главное приберег напоследок.

— И меня желательно тоже.

Ставня хлопнула над самой головой, и Дорт поднял ладонь, а девять теней у него за спиной вросли в стену еще до того, звук докатился до конца улицы. Наверху щелкнул засов, видимо хозяйка сперва закрылась, а уже потом подумала, стоило ли вообще выглядывать. Сообразила она правильно, в этой части Северана ночью лучше ничего не видеть, тогда и к тебе никто не придет.

Переулок прошли по одной стороне, вдоль кладки, где тень гуще, и Дорт на ходу пересчитал своих по дыханию, все девять на месте. Шагов не слышно вовсе, подошвы у каждого обшиты войлоком, а то, чего не берет войлок, глушит Основа, этому в отряде учат в первую очередь. По стене прокатился лишь шорох его собственного плаща, и Дорт отметил, что плащ пора менять.

Вышли они с причала поместья, едва отзвонил вечерний колокол, и до верхней площади отсюда полгорода, если идти по прямой, только ночью так не ходят. Город спит чутко, на перекрестке коптит фонарь на столбе, и под ним сейчас тянется дозор, трое с алебардами и четвертый с колотушкой, которой он, похоже, еще ни разу не стукнул.

Заметили их, передний на миг сбился с шага, но прошел мимо, глядя строго перед собой, и остальные двинулись за ним.

За воротами тянется лагерь переселенцев, оттуда и сейчас доносит собачий лай да скрип телег, там народ не спит толком с начала осени. А внутри каждый хозяин с вечера проверяет засов, и как только отзвонят на ночь, на улицу выходят либо дозор, либо люди вроде Дорта. Днем тут гремит, Кральд за последние дни поднял на ноги всех, кто умеет держать топор, на стенах с рассвета стучат, а у ворот вкапывают бревна. Кузнечный ряд не затихает до темноты, зато к ночи всё выдыхается, и остаются одни фонари да запертые двери.

Сапожник на углу запирался так долго, что отряду пришлось переждать под аркой, и Дорт успел выслушать, за что тот ругает замок и за что жену. Из окна напротив высунулась голова в ночном колпаке, разглядела десяток черных фигур внизу и втянулась обратно беззвучно, а створка за ней закрылась так бережно, что даже не скрипнула. Сапожник же по сторонам не смотрел, дождался щелчка и ушел к себе, так и не узнав, что стоял в трех шагах от людей, которым его замок не помеха.

Дальше улица пошла вверх, и дома вокруг сменились с деревянных на каменные, в верхнем городе живут те, у кого есть на что строиться. На площади торчит столб, у которого порют за мзду и того, кто дает, и того, кто берет, порядок здесь все-таки жесткий. Зато честный, кстати, и Дорт уважает за это лорда, с такими всегда проще, они предсказуемы.

С этой улицы на миг открылась река, внизу, за крышами, по черной воде рассыпаны огни на мачтах, это корабли рода, и стоят они так, что между ними не протиснется и лодка без разрешения. Дорт туда не глядел, он это видит каждую ночь, зато Линь, самый молодой, засмотрелся и схлопотал от Якоря в затылок.

У пекарни пахло хлебом, печь там разводят затемно, и в щели двери светился огонь. Хозяин выглянул наружу, увидел, что по улице течет, и вернулся к тесту. Пьяный на углу приметил черные плащи, отдал честь стене и уснул стоя, и это тоже было верно, ночью в Северане умнеют даже такие.

Роду Кнорр Дорт служит пятнадцатый год, а хозяева его держат воду, весь флот королевства, от барж до последней рыбацкой лодки, ходит под их клеймом. Хочешь выйти с грузом, иди за разрешением, а в конторе найдется тысяча причин, чтобы не пустить, и под каждую из них свой закон.

Вода не та, то слишком низкая, то чересчур высокая, а баржа не та, то перегружена, то села неправильно. Печать на бумаге не того года, и писано это давно, пыльными людьми, зато читается всякий раз в пользу хозяина. Без воды нет торговли, а без нее любой лорд через зиму начинает слушать куда внимательнее, вот и вся власть, и держится она покрепче многих стен.

Вырос Дорт на баржах, и путь свой он нашел там же, на воде, только его никто не загонял в долги, он сам явился в контору и назвал цену, а ему, подумав, заплатили. С тех пор он у рода вроде переговорщика, только зовут его, когда слова уже потеряли смысл.

Купец, который надумал выйти в воды без бумаги, после такого разговора либо едет домой и больше ничего не выдумывает, либо остается на берегу навсегда. Правда второе случается реже, мертвые пошлин не платят, и хозяева это понимают не хуже него. В отчетах такое зовется устранением недопонимания, и за годы это слово приросло к нему настолько, что он ловит его на себе даже в кабаке, когда подают пересоленную похлебку.

Сегодня дело вышло крупнее обычного, наместник рода в Северане, человек, который на памяти Дорта ни разу не вставал из кресла без веской причины, буквально этим вечером поднялся и сам спустился во двор, и уже по одному этому стало ясно, что речь пойдет не о купце. Разговор пошел о дочерях того, кто сейчас правит этим городом.

Лорд ушел на юг с гвардией и егерями, об этом знает каждый лавочник, а наместник, пожалуй, был в курсе еще до того, как лорд сел в седло. Остался Кральд, порученец и правая рука, а по сути нынешний хозяин стен и ворот, и если сведения о его любви к дочерям верны, похитив их, можно получить ключи от всего города.

Проверял Дорт сам, слухам он не доверяет, однажды уже обжегся. Два дня он просидел в лавках и кабаках, где пьют гвардейцы, и везде рассказывали одно и то же. Кральд ходит по городу так, что стража вытягивается за квартал, а с девчонками гуляет за руку и таскает им всякую дребедень, и мыла им привез с севера говорят аж по два золотых за кусок, о чем знает каждая торговка, у которой он так ничего и не купил.