— Боже, ты просто заноза в заднице, Джошуа Клейтон.

Из-за туч выглянуло солнце, и золотистые, пышные волосы Мег буквально засияли. Она моргнула, я заметил фиолетовую тушь на ее веках. Прихорашивалась. Интересно, для меня?

— А тебя правда зовут Мег?

— Вообще, меня зовут Маргарет, — она ответила легко и непринужденно, и я понял, что девушка не обиделась на мой перфоманс.

— Это полное имя?

— Нет.

— Скажи полное, — настоял я.

— Ты не запомнишь.

— Удиви меня.

Она набрала побольше воздуха в легкие и отчеканила:

— Маргарет Мэри Эмили Энни Хайра.

— Маргарет Мэри… — я загибал пальцы. — Энн…

— Мег Райан, — она развела руками. — Согласись, так лучше?

Нам принесли подносы. Пока мы ели, я поспрашивал о ее карьере. Как выяснилось, ради проб в «Испытании» Мег обманула режиссера в Нью-Йорке, который уже утвердил ее для какого-то ужастика, про который я никогда не слышал.

— «Амитивилль», — сказала Мег, а затем провела руками в воздухе и басом проговорила: — «Три-дэ-э». Они везде добавляют три-дэ после третьей «Пятницы».

— Когда должны были начаться съемки?

— Сегодня, — ее губы поймали трубочку и сложились в улыбку. Она отпила немного колы. — Я сбежала, как невеста со свадьбы.

— И тебе за это ничего не будет?

— Не знаю. Я ничего не подписывала.

— Ты дерзкая.

— Тут нет никакого риска. Даже просто шанс сняться в нормальном кино — это уже лучше, чем роль в ужастике для дебилов. Ой, извини, ты же недавно сам в таком снимался.

— Эй, «Воскресший» — не для дебилов, — я поднял палец вверх. — Это кино об умении отпускать. Не я это сказал, а критики.

— Да-да, — она откусила ломтик картошки, — конечно-конечно.

С Мег мы виделись почти каждый день, катались по Лос-Анджелесу. Каждый день она одевалась почти в одни и те же вещи, денег у нее почти не было, и я предложил слегка обновить ей гардероб.

— Мне пока даже аванса не заплатили! — крикнула она, чтобы перекричать шум мотора. Окна были открыты, и с дороги в салон заходило много шума.

— Я куплю! Как подарок!

— Очень мило!

Иногда мне казалось, что мы ходим на свидания. С Мег мы и правда очень хорошо узнавали друг друга. И дело было не только в творческой необходимости — мне просто нравилось проводить с ней время. Она оказалась девушкой задорной, улыбчивой и отходчивой, я не представлял, чем ее можно обидеть. Была в ней и милая застенчивость. Узнав ее получше, я понял, что ее слова на кастинге про готовность раздеться на камеру — просто бравада. Она отчаянно хотела получить эту роль.

— Как тебе? — она покрутилась вокруг меня, приподняв блузку, чтобы я лучше видел, как джинсы сидят на ее талии. — Я толстая?

— Просто супер. Не хочешь попробовать черные джинсы?

— Ну нет, я хочу голубые. Под цвет глаз.

Глаза у нее и правда были голубые, как Великие озера на американо-канадской границе, если верить открыткам.

Она как-то по-особенному посмотрела на меня в момент, когда кружилась перед зеркалом. Я вспомнил, что она — моя экранная жена. До меня дошло, что этот миг должен стать счастливым воспоминанием Рубена Борна. Я понял, почему Рубен любит ее, почему дорожит ей — и понял, каким ударом должна стать для него ее смерть.

Из-за этих мыслей улыбка сошла с моего лица. Я загрузился, и она это заметила.

— Эй, ты чего?

— Ты по сюжету умрешь… я подумал об этом. Мне так стало обидно за моего персонажа.

— Так ты и правда все это время возился со мной ради фильма? — в ее словах я различил обиду. — А я думала…

— Ну, ради одного только фильма я не стал покупать бы тебе джинсы, согласна?

Она расцвела от этих слов.

— Только джинсы?

— Сегодня Джошуа Клейтон будет очень щедрым. Он купит старлетке из Большого яблока все, что она попросит.

— Ура! Как приятно иметь по-настоящему взрослого друга, — Мег нырнула обратно в примерочную и задвинула штору.

Я задумался. «По-настоящему взрослого друга?» Сколько, она думает, мне лет? Под сорок?

Мы же с ней почти одногодки. Ей 21, а мне 24 исполнится в мае. Я встал с пуфика и подошел к стойке с очками, за ней на колонне висело узкое зеркало. Присмотрелся к себе. Волосы черные с признаками ранней седины тут и там, виски уже тронуты зрелой белизной. Скулы четко очерчены, взгляд тяжелый, словно подчеркивающий долгий жизненный путь. Морщины под глазами и на лбу от извечного недоверчивого прищура.

Я выглядел лет на десять лет старше положенного. И тут либо Джошуа не повезло с генетикой, либо моя давняя теория подтвердилась, и «попадание» в это тело привело к его раннему старению. Все-таки я в своем настоящем облике — мужчина за сорок, если даже не пятьдесят. Не помню точно.

Когда я сказал Мег свой возраст, она обомлела, но хуже относиться ко мне не стала. Наоборот, стала даже мягче, раскованней. И меня это радовало. Это хорошо наложится на наши с ней экранные отношения.

Дунул ветер, пальмы чуть наклонились, и тени от их стволов изменили свое положение. Я шел по скверу мимо лавочек и продавцов уличной еды. На одной из скамеек сидел сорокалетний писатель Дэвид Моррелл, сложив нога на ногу. Он читал какую-то толстую книгу — не художественную, а что-то по английской словесности.

Я подошел к нему, сел рядом, тактично подождал, пока он дочитает до конца абзаца. Мы поздоровались.

— Неплохая погода, а? — спросил он. — Для января.

— Я по поводу роли. — Мои пальцы сомкнулись в замок. — Я не знаю, каково это, быть писателем.

— И ты решил поговорить со мной, Джошуа?

— Да, мистер Моррелл.

— Так ты меня еще не называл, — он закрыл книгу. — Обычно ко мне обращаются так ученики в университете. Но чаще меня называют профессором Морреллом.

— Я тоже своего рода твой ученик. Ты списывал Рубена Борна с себя, верно? Мне нужно понять своего персонажа. А для этого нужно понять тебя.

— Даже не знаю, чем могу тебе помочь, все-таки это ты профессиональный актер, а не я, — когда писатель говорил, его густые усы подпрыгивали. — Ты же наверняка учился где-то.

— Учился. Именно это нам и объясняли: если хочешь понять героя, изучи его профессию.

— Но ты же не можешь стать писателем.

— Я должен понять, каково это — быть писателем. Для этого писать романы мне необязательно.

Моррелл задумался.

— Знаешь, мой герой не только книги писал, но и статьи, занимался публицистикой. Я не пишу статьи — я пишу книги. А значит, мой герой еще и немного журналист. Так что образ сложнее, чем ты думаешь. Одного меня тебе недостаточно. Я бы не стал писать статью, которую написал Рубен. Это слишком прямолинейно и рискованно. Я просто написал бы новеллу.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Я хочу сказать, что ты не сможешь стать моим Рубеном, если будешь оглядываться только на меня. В конце концов, мы с тобой совсем не похожи. Посмотри на себя, ты сильный, накачанный человек, а я мешок с костями и животом навыкат. Сложно представить, что ты будешь сидеть за печатной машинкой и объяснять студентам нюансы лингвистики.

Я выдохнул.

— Ну да. Наверное, ты прав, — только и оставалось признать мне. — И что теперь делать? Если я не стану Рубеном, фильм провалится. Если вообще мы сможем его снять.

— Я думаю, твой Рубен должен быть не только писателем, но и журналистом. Зрителю будет легче поверить в накачанного журналиста. Кстати о мышцах…

— А что с ними?

— Что ты думаешь делать с ними? У тебя атлетический вид. Мой Рубен — обычный человек. Он не ходит в спортзал.

— Сбросить вес до начала съемок я не успею.

— Я думаю, оно и не надо, — он задумался на мгновение, какая-то мысль посетила его голову. — Как насчет такого варианта? В начале фильма ты накачан, а к концу ты сдуешься после всех лишений и испытаний. Если в кино будет такая метаморфоза, то зрители это заметят в самом хорошем смысле.

Я задумчиво покивал пару раз, переваривая его слова. В фильме «Вспомнить все» Арнольд не стеснялся своей внешности и не прятал себя за образом хлюпика. Его герой в начале фильма пил протеиновый коктейль. Почему бы и мне не показать, что мой герой любит спорт? Все-таки он по сюжету ездит на стрельбище, много чем интересуется — отчего же ему не накачать мышцы?