Эльф приподнял правую бровь:

— Ткань? Для одежды?

— Нет. — Я покачал головой. — Вместо бумаги. Кофе мы будем давать в стаканах, а вот сырники и блины нужно будет во что-то заворачивать, чтобы дать клиенту с собой. Подойдёт и вощёная бумага… — Задумался на несколько секунд, копаясь в памяти Хайнца, и понял, что он про такую бумагу не знал, так что я сразу же пояснил. — Это бумага, которую пропитывают воском, она тогда не протекает и не рвётся. Но обрабатывать воском и так дорогую бумагу — это будет слишком накладно.

Эльф почесал себе за правым ухом:

— Могу вырастить и ткань, но могу и что-то вроде бумаги сделать. Точнее, близкое по свойствам. Могу, вообще, сделать деревянные тонкостенные коробочки для сырников.

— Вот! — Я согласно покивал эльфу. — Это, вообще, шикарная идея. Вырасти и то, и то, и то, и посмотрим, что будет лучше и что делать проще.

Алдарон развязал свой мешок и запустил в него руку чуть ли не по локоть. Шарил он там долго, перебирал что-то пальцами и наконец выудил три зерна. Все три были разные: одно длинное и тонкое, как овсяное, другое почти круглое, а третье тёмное, размером с лесной орех.

Первым в землю у бочки ушло длинное.

Росток из него полез тонкий, поднялся мне до пояса и вдруг перестал тянуться вверх. Вместо этого стебель начал расщепляться: сначала надвое, потом начетверо, и так до тех пор, пока от него не остался пучок волокон толщиной с нитку. Волокна разошлись веером и стали переплетаться между собой. Одни легли вдоль, другие поперёк, и каждое поперечное ныряло то над продольным, то под него, как нити на ткацком станке.

Минуты через полторы на верхушке стебля висел лоскут размером с хороший платок. Эльф подождал, пока стебель под ним подсохнет, провёл по лоскуту ладонью с обеих сторон и сорвал.

Я пощупал. Мягкое, чуть шершавое, по виду похоже на лён, только тоньше и легче. На просвет нитки лежали так плотно, что между ними и иголку не просунешь.

Второе зерно дало лист. Всего один, зато огромный, больше любого лопуха. Он разворачивался прямо на глазах и становился всё тоньше, пока сквозь него не начало просвечивать солнце. Потом лист побледнел до желтовато-белого и подсох, а от прожилок остались только еле заметные светлые линии.

Этот лист эльф обработал так же, как кружку: провёл пальцами сначала по одной стороне, потом по другой, и только после этого отдал мне.

На ощупь — почти бумага. Тоньше привычной мнк, с одной стороны гладкая, а с другой чуть бархатистая. Я сложил лист пополам и провёл ногтем по сгибу. Лист не порвался, а когда я его развернул, сгиб остался, как на хорошей бумаге.

Больше всего это походило на бересту, только без чешуек и без тёмных чёрточек.

Пока бумага не добралась до Руси, там много писали как раз на бересте. Чернила не нужны: процарапал буквы острым костяным писалом, и готово. В одном только Новгороде таких грамот выкопали больше тысячи, и пролежали они в земле по нескольку сотен лет. А в берестяном туеске молоко не скисало заметно дольше, чем в глиняной крынке. В бересте есть бетулин, а плесень и всякая зараза его не любят. От бетулина, кстати, берёза и белая.

Третье, тёмное зерно эльф подержал в ладони дольше остальных, будто что-то прикидывал, и только потом бросил в землю.

Из него вырос короткий толстый побег, и на его конце завязался плод. Сначала он был похож на зелёный орех, потом раздался вширь, сплющился и вытянулся, пока не стал почти прямоугольным, с закруглёнными углами и чуть больше моей ладони. Когда плод побурел и затвердел, по нему, как по шву, пробежала трещина, и верхняя половина приподнялась крышкой. С одного края крышка так и осталась держаться за донышко на такой же живой петле, как двери курятников, только совсем крохотной.

Внутри было пусто и гладко.

Эльф уже поднёс пальцы, чтобы закрыть поры, но я его остановил:

— Погоди! Снаружи закрой, а внутри оставь как есть.

Алдарон перевёл взгляд с коробочки на меня:

— Зачем?

— Сырники горячие. В закрытой коробке они начнут потеть, пар осядет на крышке, капнет обратно, и минут через десять от корочки ничего не останется. А так дерево изнутри пар впитает.

В моём мире в крышках коробок для пиццы потому и делали отверстия. Да и сам картон часть пара в себя забирал. Иначе, пока пиццу везли до дома, она успевала раскиснуть в собственном пару.

Эльф хмыкнул, но провёл пальцами только снаружи. Снаружи коробочка заблестела, как кружка, а изнутри так и осталась матовой и чуть шершавой.

Я взвесил её на ладони. Лёгкая, прямо как коробочки из деревянного шпона, в которых в моём мире продавали сыры типа камамбер. Крышка у неё была самую малость шире донышка и закрывалась с тихим щелчком.

Ну а теперь можно и проверить.

Я как мог быстро сделал несколько блинов и сырников.

Сырники я сложил в коробочку, защёлкнул крышку, потряс, перевернул вверх дном и потряс ещё раз. Крышка даже не шелохнулась. Коробочку я оставил на чурбаке у бочки, чтобы постояла, а сам взялся за бумагу.

Блин сложил вчетверо, треугольником, завернул в бумагу и сжал в руке. Держать было горячо, но не обжигало. Бумага не размокла и не порвалась, а главное, на ней не проступило ни пятнышка. А ведь блин масляный! Обычная бумага уже через минуту пошла бы жирными разводами.

Потом я развернул блин, свернул из той же бумаги кулёк и зачерпнул им воды из бочки, прямо рядом с плавающими гантелями. Не протекло ни капли.

Второй блин я завернул в ткань и завязал узелком. Когда через несколько минут развязал, блин был почти таким же горячим, как со сковороды, и тоже без единого пятна. Бумага тепло держала хуже, ткань лучше. Если кто-то возьмёт блинов сразу на всю семью, получит большой отрез такой ткани. В хозяйстве он явно пригодится. Как, собственно, и коробочка.

В общем, как с той самой горчицей — если у нас будет максимум полезных вещей, к нам будут приходить в том числе и за ними. Ну и отходов меньше — каждая кружка, каждая коробочка, каждый кусок деревянной ткани — всё в дело пойдёт, а не в мусор.

Наконец я открыл коробочку с сырниками внутри. Изнутри дерево чуть потемнело там, где на него шёл пар, но на ощупь было сухим. Сырники лежали румяные, и когда я откусил от одного, корочка хрустнула.

Алдарон, ни о чём не спрашивая, взял второй сырник, откусил и задумчиво пожевал.

Я ещё раз оглядел всё, что лежало на чурбаке, и придраться было не к чему. Бумага пойдёт под блины, коробочки под сырники, а ткань для тех, кто берёт много.

Вот теперь пришло время для пряников…

Сказал как бы невзначай:

— С сегодняшнего дня я тебе плачу. Жалованье. Два серебряных талер в неделю. Для начала.

Алдарон снова приподнял бровь:

— Мне?

— Тебе.

— Рабам не платят.

— Я тебе уде говорил — мне раб не нужен.

Эльф никак не отреагировал и ничего не ответил, только завязал мвой мешок, и закинул его себе на плечо.

Я же продолжил:

— Это ещё не всё. Сейчас схожу за отцом, и вместе выберем тебе землю. Под дом, твой собственный. Вырастишь себе, какой захочешь.

Вот тут уже у ушастого дёрнулись оба уха.

— Ну, или можем подождать Марту. — Добавил я. — У неё поле большое, отрежем кусок оттуда. Но сначала тут глянем.

Отец колол дрова у поленницы. Рядом стопкой лежали доски от старого курятника, и он, судя по всему, уже прикидывал, какие из них пустить на растопку первыми.

— Пап, пошли со мной. Надо Алдарону землю выбрать.

Отец как раз занёс колун над чурбаком, да так с ним и остановился.

— Какую ещё землю?

— Под дом. Он себе дом вырастит.

Колун медленно опустился. Отец посмотрел на меня, а потом мне за спину. Алдарон шёл следом, шагах в десяти, и делал вид, что разглядывает поленницу.

Я подошёл к отцу вплотную и шепнул:

— Пап, так надо. Вечером всё объясню.

Отец молчал, наверное, секунд десять, потом вздохнул, вогнал колун в чурбак, вытер ладони о штаны и буркнул: