После ужина надо будет замесить побольше теста и поставить настаиваться в ледник.

Думаю, завтра уже можно предложить гостям попробовать новое блюдо!

На следующий день я встал раньше всех. Даже раньше эльфа.

Ну, а что? Дел — выше крыши, и разлёживаться некогда!

Наскоро ополоснувшись у колодца, я первым делом пошёл в сарай, где со вчерашнего дня лежали Мартины обогревательные камни.

Взял один в руки.

Хм… Тёплый. Не горячий, а именно что тёплый — как кирпич с печки, которую протопили с вечера, а сейчас уже утро. Держать в руках приятно, но не более того.

Стало ясно одно — эту штуку надо как-то активировать. Потому что я что-то сильно сомневаюсь, что именно таким вот теплом можно обогреть комнату.

В общем, скорее всего, камень деактивирован. Ну а то, что тёплый… просто теплопотери. Потому даже в деактивированном состоянии греется.

— Что ты делаешь с гномьим камнем?

Я аж подпрыгнул.

Позади меня стоял Алдарон. Как он подошёл — я не услышал от слова совсем. Ходит, как кошка. Ну, или как эльф…

— Кофе варить буду. — Ответил я, переведя дух. — Ну, вернее, проверяю, получится ли. — И тут же уточнил. — А почему гномьи?

— Потому что гномы придумали. — Ответил эльф, будто это очевидно. — Грубая работа. Сила в нём течёт неровно. Дай…

Я вложил камень в протянутую эльфом руку.

Алдарон повертел его в пальцах, посмотрел на просвет, будто ювелир на мутный изумруд и пренебрежительно фыркнул. После чего, провёл большим пальцем по боку камня — там, где я только сейчас заметил тонкую, едва различимую бороздку. Будто царапину.

Камень в его руке едва заметно мигнул тусклым красноватым светом. Прямо изнутри — как уголёк, на который подули.

— На.

Я взял камень обратно и…

Ох ты ж!

Камень был уже не тёплым — а очень горячим. Как кружка с только что налитым чаем. И с каждой секундой становился всё горячее.

— Это — самое слабое. — Эльф снова ткнул пальцем в бороздку. — Чем дальше вдоль этой черты проведёшь — тем сильнее греет. Проведёшь обратно — слабее. До самого конца — камень уснёт.

Я осторожно провёл ногтем вдоль бороздки на пару сантиметров.

Через пару секунд держать камень голой рукой стало невозможно, и я, зашипев, перекинул его из ладони в ладонь, как печёную картошку из костра. А потом, и вовсе положил на землю.

Ничего себе — «самое слабое»!

Алдарон смотрел на мои мучения с лёгкой… нет, не улыбкой. С удовлетворением. Мол, вот, человек, смотри, что бывает, когда трогаешь то, в чём не разбираешься!

— А надолго его хватит? — Спросил я, дуя на ладони.

Эльф пожал плечами:

— На полную силу — на неделю. На малую — надолго. Потом — принесёшь мне. Заряжу.

Сказал — и спокойно пошёл к травам у забора.

А я так и остался стоять над камнем, дымящимся на утренней росе.

Регулировка, получается, есть! А это меняет всё.

Для теплиц зимой — ставишь на малую силу, и греют они себе потихоньку месяцами. А вот для лотка с кофе — на полную. Чтобы песок раскалился так, чтобы турка закипала за пару минут.

Правда, тогда раз в неделю камень надо будет менять и относить эльфу на подзарядку. А это — обслуживание, вроде как, является чуть ли не самым дорогим в подобной артефакторной магии.

Обмотав ладонь тканью рубахи, я подобрал камень и провёл ногтем по бороздке в обратную сторону — до самого конца. Через минуту камень снова был просто тёплым.

Ушёл в спящий режим.

Ну, что ж! С камнем разобрались. Теперь — осталось сделать то, что я откладываю уже чёрт знает сколько!

Отец, как раз, заканчивал завтракать, когда я подсел к нему за стол.

— Пап, пора к кузнецу.

Отец отложил ложку и посмотрел на меня этак… с интересом:

— Сегодня?

— Сегодня! Иначе, опять что-нибудь помешает. Я к нему уже недели две собираюсь — то парник, то грибы, то кофе, то торги…

Отец вытер рот рукой, хмыкнул и кивнул:

— Ну, раз сегодня, значит — сегодня. Пошли к Гуннару. Он лучший в округе. Мы с ним ещё по службе знакомы.

Почему-то, когда отец произнёс имя кузнеца, его глаза как-то хитро блеснули.

Но тогда я этому особого значения не придал.

Кузнечная слобода оказалась на самой окраине города, у реки. И это не случайно.

Кузня — это огонь. Постоянный, сильный, с искрами. А город — это деревянные крыши, сараи, сено. Одна неудачная искра при сильном ветре — и полгорода в огне. Именно, поэтому кузнецов в старину и селили на отшибе, да ещё и поближе к воде. Чтобы, если что, было чем тушить.

Судя по всему, тут рассуждали точно так же.

Ворота во двор Гуннара висели на одной петле и были подвязаны верёвкой, чтобы не упали.

Я хмыкнул про себя.

Сапожник без сапог, а кузнец — без петель!

Мы с отцом прошли внутрь кузницы, и я огляделся — жарко, дымно и громко. Пахло горящим углём и раскалённым железом. Мальчишка — лет двенадцати, раздувал меха, а у наковальни стоял сам кузнец — здоровенный мужик, чуть ли не на полголовы выше моего отца. Руки — как две моих ноги, борода с одного боку подпалена, кожаный фартук весь в прожжённых точках.

Увидев нас, кузнец опустил молот, сунул заготовку обратно в горн и вытер руки о фартук:

— Ульф! Сколько лет, сколько зим!

— Здорово, Гуннар!

Мужики обнялись так, что у меня рёбра заныли, просто глядя на это.

И в этот самый момент, дверь, ведущая из кузни в дом, приоткрылась, и внутрь заглянула девушка:

— Пап, завтрак… — И замерла на полуслове.

Каштановые волосы, светлые глаза в обрамлении пушистых ресниц…

Брунгильда!

Сердце в груди тут же забухало. Ну, как — сердце… Сердце Хайнца. Тело, всё-таки, прекрасно помнило, по кому оно сохло до беспамятства.

Но, к моему удивлению, в этот раз, никакого ступора не случилось. Никакой «рассинхронизации» — как тогда, в таверне. Так, лёгкое волнение — и всё.

Похоже, тело Хайнца потихоньку привыкает к тому, что в нём теперь хозяин я!

Брунгильда скользнула по мне взглядом, задрала подбородок повыше, громко фыркнула и, развернувшись так, что взметнулись волосы, вышла обратно в дом. Ещё и дверью хлопнула. Не сильно, но так, чтобы было слышно.

Я лишь посмеялся про себя.

Так вот, значит, чья она дочка…

Память Хайнца тут же услужливо подкинула пару картинок: вот он — с открытым ртом — стоит у ворот этой самой кузни, вот он — красный как рак — тащит Брунгильде какую-то ромашку, а она хихикает со своей подружкой…

Ну, да. Раньше-то Хайнц за ней хвостиком бегал. Чуть ли не в рот заглядывал. А теперь — не бегает. Смотрит, как на пустое место. Да ещё и при подруге в таверне отшил.

Вот она и бесится.

Хотя, если так в памяти покопаться, сама она к Хайнцу никогда никакой симпатии и не испытывала. Просто ей, видимо, нравилось, что за ней кто-то бегает.

А теперь — не бегает. Непорядок!

Я скосил взгляд на отца.

Тот стоял с абсолютно невинным видом и рассматривал потолок кузни. А в уголках губ пряталась усмешка.

Ага. Вот, значит, почему у него тогда глаза так хитро блеснули…

«Девушки любят действие, а не бездействие», да, пап?

Гуннар, похоже, ничего не заметил. Просто спросил у отца:

— Ты мимо проходил, зашёл поздороваться? Или заказ есть?

— Есть. — Отец кивнул на меня. — Сейчас скажет, что ему нужно.

Кузнец едва заметно удивился, что заказ не у Ульфа, а у меня, но спрашивать что-то не стал, просто перевёл взгляд на меня.

Ну, а я поднял с пола обгорелый прутик и прямо на утоптанном земляном полу кузни начал чертить.

Много чертить!

Первым делом — овощечистка.

Кузнец долго смотрел на мой чертёж, наклоняя голову то вправо, то влево.

— И что это?

— Нож для чистки овощей. Лезвие с прорезью, и оно немного проворачивается на оси. Ведёшь по овощу — и кожура снимается тонкой стружкой.