Преподаватель изучает удостоверение, чуть склонив голову, будто сверяя фотографию с лицом лейтенанта, затем бросает очередной подозрительный взгляд на двоих, всё ещё маячащих в дверном проёме.

— Если настаиваете на соблюдении формальностей, — продолжает Фэн Ли, не меняя тона, — пройду в отдел внутренней безопасности университета, запрошу официальное сопровождение. Тогда с вами будет разговаривать уже их представитель, — она убирает удостоверение обратно. — Но я надеялась обойтись без этого. Мне удобнее ваше содействие, чем бюрократия.

В аудитории тихо — настолько, что слышно, как за окном где-то далеко сигналит машина. Студенты прислушиваются к каждому слову, кто-то даже отложил ручку, чтобы не пропустить развязку.

Профессор Линь несколько секунд смотрит на неё, взвешивая ситуацию, будто прикидывая, стоит ли ситуация того, чтобы срывать оставшиеся двенадцать минут. Потом медленно поворачивает голову в сторону третьего ряда.

— Лян Вэй, выйди, — произносит он коротко, без раздражения — скорее с усталой покорностью обстоятельствам.

Студент быстро собирает вещи — ноутбук в сумку, ручку в карман, — понимая, что лекция подойдёт к концу раньше, чем закончится разговор. Спускается по ступеням амфитеатра под негромкий шёпот однокурсников, провожающих его взглядами, в которых читается смесь любопытства.

Профессор Линь смотрит ему вслед, пока тот не скрывается за дверью следом за лейтенантом. Потом разворачивается обратно к аудитории, поправляет очки жестом человека, возвращающегося к прерванному делу.

— Итак, — говорит он. — На экзамене вас ждёт…

Интерлюдия. За несколько часов до этого.

Частный лицей «Хайдянь». Раздевалка.

Ихан открывает шкафчик и достаёт спортивную форму.

Костюм лёгкий — светло-бежевый, ткань почти не ощущается на теле, скользит по пальцам, будто вовсе ничего не весит. В Суншугоу ей даже не снился комфорт такого уровня — там форма была у всех одинаковая, из плотного, грубого хлопка, который натирал плечи к концу урока.

Кроссовки с толстой подошвой на зональной амортизации: пятка мягкая, носок чуть жёстче, чтобы держал при отталкивании. Внутри — анатомическая стелька, которая повторяет форму стопы, а не наоборот, будто обувь сделана специально под неё, а не под усреднённый стандарт. Она надевает их, завязывает шнурки двойным узлом — привычка, оставшаяся с деревни, где развязавшийся шнурок мог обернуться падением на неровной дороге.

Ихан подходит к шкафчику, чтобы его закрыть, уже мысленно переключаясь на урок.

— Где ты вообще берёшь эти шмотки? — раздаётся голос сзади, ленивый, растянутый, с расчётом на эффект.

Цзя Минь — высокая, с убранными в хвост волосами, туго стянутыми так, что кожа на висках слегка натянута, — её форма такого же бренда, как и у Ихан, только сидит на ней с той небрежной уверенностью, с какой носят вещи те, кому они принадлежат по праву рождения, а не по счастливой случайности. Она стоит вполоборота, как будто говорит в никуда, но край глаза смотрит на Ихан, изучающе, с прищуром.

— Или у тебя есть папик? — продолжает она, растягивая слово с явным удовольствием. Будто она на сцене перед зрителями. — Он тебя сюда протолкнул? Понятно, каким местом отрабатываешь.

Смех. Две подруги Цзя Минь — одна у окна, облокотившаяся на подоконник с таким видом, будто ждала именно этого момента, другая у зеркала, — реагируют мгновенным смехом. Они привыкли поддерживать любую шутку подруги, вне зависимости от того, смешная она или нет.

Намёк прозрачный, режущий.

Это не первый раз. Далеко не первый. Сначала были комментарии про акцент — передразнивание северных гласных, растянутых и грубых на слух пекинского уха. Потом вода в рюкзак, будто случайно пролитая бутылка. Потом ещё что-то, мелкое, но методичное — то тетрадь пропадёт с полки, то место окажется занято, стоит отойти на минуту.

Она поворачивается, только собирается ответить обидчице — уже открывает рот, подбирая слова, — как вдруг получает банку газировки прямо на форму.

Холодная, липкая, шипящая — льётся на плечо, на футболку, стекает по боку, оставляя за собой мокрую дорожку и резкий сладковатый запах. Ихан на секунду замирает от неожиданности, ткань сразу липнет к коже.

Цзя Минь опускает опустевшую банку и смотрит с той миной, которая изображает невинность, но не слишком старается — уголки губ чуть подрагивают, выдавая удовольствие от содеянного.

Смех снова. Громче, увереннее — теперь уже без всякой сдержанности.

Ихан смотрит на тёмное расплывающееся по форме пятно, на то, как оно ползёт по светлой ткани и впитывается. В горле встаёт ком, но не от слёз — от чего-то другого, более твёрдого.

Она долго терпела.

Слишком долго.

Что-то внутри берёт над ней контроль — не злость, что-то холоднее и конкретнее, будто щёлкнул выключатель. Она разворачивается, резким движением открывает шкафчик, и дверца попадает Цзя Минь по лицу — звонкий удар металла о хрящ, короткий и сухой.

Такого поворота событий обидчица не ожидала. Она отшатывается, теряет равновесие, падает на пол и несколько секунд сидит там, держась за нос двумя руками, между пальцами проступает кровь.

В раздевалке тишина.

— Ты совсем офигела, тварь⁈ — голос Цзя Минь ломается, срывается на визг, в нём одновременно боль и ярость, глаза наполняются слезами скорее от шока, чем от боли. — Если ты мне что-то сделала с носом — мои родители тебя уничтожат! Слышишь⁈ Уничтожат! Вернёшься в своё село с толчком на улице!

Все понимают, что произошло, и повисшая тишина становится ещё тяжелее.

В Китае это работает именно так — ударить человека, даже в ответ на провокацию, означает автоматически оказаться в уязвимой позиции, вне зависимости от того, кто спровоцировал первым. Если бы Ихан была совершеннолетней, компенсация за сломанный нос или вывих могла бы тянуться годами и вылиться в суммы, которые её семья не видела никогда за всю свою жизнь.

Цзя Минь, всё ещё сидя на полу, замечает взгляды одноклассниц — кто-то смотрит с испугом, кто-то с плохо скрываемым любопытством, а в паре взглядов мелькает то, что ей совсем не нравится: злорадство, презрение. Просто так проглотить не получится — слишком много свидетелей. Её репутация подорвётся, если сейчас не ответить.

Она поднимается, опираясь рукой о соседний шкафчик. Во взгляде нет ничего, кроме холодной ненависти, сфокусированной, острой. Делает резкий рывок и хватает Ихан за волосы.

Облитая газировкой ученица не успевает отступить — пальцы Цзя Минь уже в волосах, тянут назад, до боли в корнях. Ихан инстинктивно хватает её за запястье обеими руками, разворачивается всем корпусом, толкает в сторону шкафчиков. Цзя Минь врезается плечом в металл с гулким лязгом, не отпускает — тянет на себя, Ихан идёт за ней, стиснув зубы.

— Я тебя урою! — выкрикивает Цзя Минь, брызгая слюной пополам с кровью из носа.

Подруги Цзя Минь стоят на месте — ни одна не решает вмешаться, переглядываются между собой, но ни шага вперёд. Лишние проблемы никому не нужны, а быть замешанной в потасовке — то, чего обе стараются избежать любой ценой.

Дверь раздевалки распахивается с грохотом.

— Стоп!

Учитель физкультуры буквально влетает в раздевалку — резким шагом, со свистком, до сих пор болтающимся на шее, — и встаёт между ними, разводя руки в стороны, чтобы разорвать сцепление.

— Немедленно прекратить!

Обе останавливаются — не потому что хотят, а потому что между ними теперь стоит взрослый человек и держит обеих на расстоянии вытянутых рук, крепко сжимая запястья каждой.

Учитель смотрит сначала на Цзя Минь — лицо красное, нос распух, хвост растрепался, из носа тонкой струйкой сочится кровь на подбородок. Потом на Ихан — форма мокрая, липнет к телу, волосы растрёпаны в стороны, вырваны отдельными прядями, на лице ссадины, грудь вздымается — дышит тяжело, часто, ещё не остыв от короткой, но яростной схватки.

— Обе к директору, — произносит учитель, и голос у него такой, с каким не спорят. — Сейчас же!