Лян Вэй поперхнулся чаем.

— Так далеко даже я себя не вижу.

— Ты не видишь, — соглашается она без малейшей обиды. — А я считаю, что ты этой стране зла не желаешь. И в твоей порядочности я не сомневаюсь. Даже если наши пути разойдутся, даже если ты в какой-то момент решишь сменить страну — я верю, что ты никогда не плюнешь в родной колодец.

Студент задумчиво смотрит на её чашку, не поднимая взгляда.

С текущим режимом он во многом не согласен. Есть вещи в системе, которые вызывают в нём не раздражение даже, а что-то более глухое, более тяжёлое. Но страна — это не режим. Страна — это люди. Деревенские, которые встают в пять утра и ложатся за полночь. Рынок в Харбине в январе, где торгуют при минус тридцати. Всё величие Китая в людях и это факт.

Обычному народу он никогда и ни при каком раскладе, ни ради каких денег или позиций — не захочет навредить. Это просто не тот выбор, который Лян Вэй способен сделать.

Так что Бай Лу и здесь оказалась права.

— Сейчас ты знаешь всю подноготную, — продолжает она, вернув его в разговор. — И знаешь точно, как подать эту информацию, чтобы это не ударило по нервам беременной женщины. Вам, конечно, выгодно, чтобы она оказалась в госпитале, но не через панику и страх. Я против реальных рисков здоровью.

— Тут я с тобой полностью согласен.

— К тому же, когда мужчина знает реальный расклад — это одна энергетика. И совершенно другая, когда он лишь делает вид, что владеет информацией, не имея за ней ничего. — Лян Вэй ловит на себе выразительный взгляд. — Хуан Цзяньру на десять лет старше тебя. Ты собираешься давить на неё авторитетом без аргументов? У тебя может не выйти. И тогда всё, ради чего я это затевала, пойдёт насмарку. — Лёгкий наклон головы. — Кто из вас главный в отношениях — я, честно говоря, даже не спрашиваю. У меня есть своё мнение на этот счёт. Она взрослая, опытная, в форме, при погонах. Не исключаю, что иногда именно ты оказываешься в роли второго номера.

— А как я этого не исключаю, — бормочет Лян Вэй.

— Именно потому что ты сейчас знаешь весь расклад, — говорит Бай Лу, — ты сумеешь успокоить беременную женщину даже в разгар гормонального шторма. — Она произносит это спокойно, почти клинически, как говорят о вещах, которые просто нужно учитывать. — Не только успокоить — но и убедить действовать по совету дяди — лечь на сохранение. Я надеюсь, что всего ты ей не скажешь, но какие-то моменты приоткрыть всё же придётся. Зная тебя — ты умеешь проводить линию между тем, что говорить уместно, и тем, что нет. В этом я спокойна.

Лян Вэй задумчиво потирает подбородок. Есть кое-что, что Бай Лу не учитывает.

Беременна Хуан или нет — пока неизвестно. Они с ней времени зря не теряли, это факт. Но сейчас слишком рано говорить наверняка, а значит, вариант с госпиталем по беременности — пока гипотетический. Придётся думать о других путях.

— Погоди, — он поднимает взгляд и смотрит в глаза Бай Лу не моргая. — Должна быть причина, почему ты так себя ведёшь. То, что мы не муж и жена, не любовники и не друзья с привилегиями — это давно оговорено и понятно каждому. Но какая причина у хладнокровной стервы — в хорошем смысле, подчёркиваю, в меру эгоцентричной — вот так открываться и рисковать? Закрытая информация, дядя Яо, всё это… Зачем?

Бай Лу ставит чашку на стол — аккуратно, но с той особой окончательностью, которая означает: сейчас я буду говорить что-то важное. Лицо становится серьёзным, из него уходит лёгкая ирония, которая обычно присутствует где-то на краях её выражения.

— Причин несколько. Первая — ты заступился за меня на дне рождения. Ввязался в драку с Хоу Ганом — не потому что был обязан, не потому что это было выгодно, а просто потому что так нужно было сделать, чтобы отстоять мою честь. Далеко не каждый на это способен, особенно в наших реалиях.

Лян Вэй понимает, к чему она ведёт, ещё до того, как она заканчивает фразу.

В Китае принято кричать, оскорблять, угрожать, замахиваться, плеваться — это культурно приемлемо, практикуется широко и почти никогда не влечёт серьёзных последствий. Но перейти к физическому контакту — это совершенно другая история. Если ты ударил первым и человек подал заявление, очень высок шанс оказаться в ситуации, из которой нет выхода без потерь. Ссадина или синяк — от трёх до пяти тысяч юаней штрафа, моральный ущерб, оплата справки из травмпункта. Перелом, сотрясение, потеря зуба — больничные расходы, реабилитация, компенсация утраченного дохода и моральный ущерб, которые вместе легко добираются до шестизначной цифры. Что-то серьёзнее — потенциально пожизненные выплаты пострадавшему и его семье без права пересмотра.

Закон написан так, что превращает сочувствие в оружие в руках мошенников. Бывали случаи, когда пожилой человек лежал на улице и просил помочь подняться. Стоило прохожему взять его под руку — как тот падал снова и немедленно указывал именно на него. Камеры фиксировали контакт. Дальше — скорая, полиция, откуда-то возникшие переломы, компенсации. Иногда «пострадавший» просто называл сумму, за которую готов был забрать заявление. Именно поэтому большинство людей в подобных ситуациях просто проходят мимо. Правильно с точки зрения закона. Пусто — с точки зрения всего остального.

С Хоу Ганом Лян Вэй знал точно: тот в полицию не пойдёт. Не то место, не те люди вокруг, не тот сценарий вообще. Высшее общество попросту засмеяло бы его — человека, который подаёт заявление за то, что сам же и начал. Агрессию инициировал именно он, и это видели все присутствующие. Но риск всё равно существовал, и он существовал осознанно — Лян Вэй сделал выбор, понимая это.

— Вторая причина, — Бай Лу как будто переходит к следующему пункту давно составленного списка. — Мы — Китай двадцать первого века.

— Немного пафосно.

— Возможно, — её интонация не меняется. — За последние сорок лет наша страна проделала путь, на который у других уходило сто. Мои дедушка и бабушка жили в стране, где не было гарантии еды. Мой отец рос в стране, где не было гарантии стабильности. Я выросла в стране, где есть и то, и другое — и при этом всё ещё продолжается строительство чего-то, что ещё не имеет окончательного названия.

— И мы находимся внутри этого процесса. Не после него и не до него. Прямо внутри, — подхватывает Лян Вэй.

— Вот именно. Скоро во власть войдет другое поколение. Не те, кто удерживает позиции с восьмидесятых. Они первые, кто вырос не в дефиците, первые, кто учился за рубежом, первые, кто видел другие системы изнутри и вернулся сюда — не потому что не мог остаться, а потому что решил. — Взгляд на него становится чуть острее. — Это принципиально другие люди, с другим горизонтом. И это поколение будет определять, чем станет наша страна в будущем.

— И ты считаешь нас частью этого процесса, — произносит он — не вопрос, скорее констатация.

— Ты — студент политологии лучшего университета страны, который сам пробился. Это не просто биография. Это аргумент. Живой, проверяемый аргумент в споре о том, работает ли система и для кого она работает. Такие люди нужны. Так что это расчёт на очень длинном горизонте. Не год, не пять, а полвека. Мой отец всю жизнь работает внутри системы и при этом думает о том, что будет с этой страной через тридцать лет. Не все так делают. Большинство думает о следующем назначении.

— Не знаю, захочу ли быть в системе, но точно знаю, что хочу иметь достаточно ресурсов и понимания, чтобы менять конкретные вещи в конкретных местах. Просто — если здесь плохо, у меня есть возможность сделать лучше, я делаю.

— Даже если так, у меня есть третья причина. Глядя на отца и его друзей, я давно пришла к одному выводу, который звучит довольно печальному. После двадцати пяти лет — настоящих друзей уже не приобретают. По крайней мере не тех, которые тебе как семья. Тех, кто пойдёт на всё ради тебя, и ты — ради них. — Пауза. — Если предположить, что через сорок лет у каждого из нас будут рядом те, с кем сошёлся именно на этом отрезке жизни — то я бы начинала фильтровать прямо сейчас. Не потом. Сейчас.