— Ясно, барин, — прошептал он.

Я взялся за кирку и начал прорубать себе проход. Это оказалось не так просто сделать, но тем не менее вскоре мне удалось вывернуть пару камней, после чего расширить дыру настолько, что я смог бы в нее пролезть.

Я посветил внутрь фонарём. Ничего не видно. Темнота. Только тепло, бьющее в лицо, и странный, металлически-озоновый запах.

— Ну что, Лёха, — пробормотал я себе под нос. — Как говорится, или грудь в крестах, или голова в кустах.

И полез.

Протиснуться оказалось непросто — одежда цеплялась за камни, фонарь бился о края дыры, колени снова взвыли от боли, но в конце концов я оказался по ту сторону, поднялся на ноги и поднял фонарь.

Штрек за кладкой продолжался ещё шагов на двадцать — такой же узкий, низкий, с грубыми стенами. Затем поворот, еще примерно столько же, а потом обрывался, упираясь в скалу. В глухую, сплошную, чёрную скалу, неестественно гладкую, как стекло. И посередине этой скалы, сверху вниз, от потолка до пола, тянулся шов.

Тонкий, ровный, идеально прямой. Будто кто-то провёл по камню лезвием бритвы. Но что самое странное — он светился. Слабо, едва заметно, но не заметить этого было невозможно.

Вот она — Дверь.

Я стоял перед ней, держа в руке фонарь, и чувствовал, как у меня по спине ползут мурашки. Не от страха — хотя и от него тоже. От понимания. То, что находилось передо мной, совершенно точно не являлось творением природы. Она просто так не умеет, не проводит идеально прямых линий через скалу, не делает поверхности гладкими. Это сделал кто-то разумный. Давным-давно. Неужели сказки про гномов или кобольдов не врали?

Бади внутри меня больше не верещал. Я чувствовал, как он весь подобрался, сжался, как пружина, и ждал.

Я подошёл ближе. Стянул с левой руки перчатку. Шрамы светились тусклым багровым светом, и сетка трещин пульсировала в такт ударам моего сердца. Поднёс ладонь к шву.

Тепло, гул, вибрация. Будто я приложил руку к работающему трансформатору. Серебристый свет в шве стал чуть ярче. А может, мне и показалось.

— Открой, — прошептал Бади. Не крикнул, не взвизгнул — прошептал. Тихо, вкрадчиво, умоляюще. — Открой. Пожалуйста. Открой.

Я помедлил. Вспомнилось письмо. «Заклинаю тебя всем святым… никогда, ни при каких обстоятельствах, не раскапывай того, что там сокрыто… Дверь не для нас. Не для живых».

Не для живых. А я, если подумать, не совсем живой. Я уже один раз умер — тогда, упав с балкона. А потом ещё раз чуть не умер — под Альмой, под горой трупов. И ещё раз — с артефактом в руках. И ещё — сегодня утром, на снегу. Сколько можно? Может, хоть раз в жизни мне повезёт?

Я осторожно приложил ладонь к шву.

Камень под моей рукой был тёплым, почти живым. Я почувствовал это сразу — лёгкую, едва заметную дрожь. Шрамы вспыхнули. Но, к моему удивлению, серебристым светом. И от ладони по двери побежали тонкие светящиеся линии. Они ветвились. Сплетались в узоры. Сложные, геометрические, идеально правильные. Как дорожки на печатной плате.

А потом что-то глубоко внутри скалы щёлкнуло.

Звук был такой, будто в огромном механизме, который не работал тысячу лет, вдруг провернулась шестерня, а следом за ним раздался скрежет.

Шов начал расходиться в стороны. Медленно. По сантиметру. Две половины скалы, каждая толщиной, наверное, в сажень, со скрежетом, с грохотом, с осыпающейся сверху каменной крошкой, разъезжались в стороны, как створки огромных ворот. Сначала щель получилась толщиной в палец. Затем — в ладонь. Потом — в локоть. И из этой щели на меня хлынул свет.

Красный. Тёплый. Мягкий. Как от углей в камине.

Створки остановились, когда щель стала шириной примерно в аршин. Будто механизм, проснувшийся после тысячелетнего сна, просто выдохся. Дальше они не двигались. Но этого было достаточно, чтобы я протиснулся внутрь.

Я не знаю, сколько я там стоял, просто пытаясь осознать увиденное. Минуту. Пять. Десять. Время будто перестало существовать.

Это был зал. Огромный. Не пещера, не грот, не подземная полость, созданная природой, — а именно зал. Рукотворный. Потолок терялся где-то в вышине, в темноте, куда не доставал свет. Стены были гладкими, ровными, идеально вертикальными, сделанными из какого-то тёмного материала — не камня, не металла, а чего-то среднего, с лёгким синеватым отливом. Того самого, что я видел во время Испытания. По стенам тянулись линии — тонкие, ровные, переплетающиеся в сложнейшие узоры, похожие одновременно и на письмена, и на схемы. Большинство из них были тусклыми, мёртвыми. Но некоторые ещё светились. Слабо. Едва-едва. Золотыми искрами, которые медленно, как светлячки, ползли по линиям и гасли.

Вдоль стен стояли колонны. Огромные, в несколько обхватов, уходящие под потолок. Вернее, когда-то стояли. Сейчас большинство из них были разрушены. Расколоты, будто по ним ударили гигантским молотом. Их обломки громоздились на полу хаотичными грудами. Часть потолка, судя по всему, когда-то обвалилась, и в дальнем конце зала возвышалась целая гора битого камня и того самого синеватого материала.

А среди всего этого — между обломками колонн, на стенах, на полу, на грудах камня, повсюду, куда ни кинь взгляд, — рос жадеит.

Не зёрнышками, не камешками размером с горошину. А друзами. Огромными, ветвистыми, сверкающими. Кристаллы тёмно-багрового цвета, каждый — с мою руку, а то и больше, росли пучками, кустами, пробивались сквозь трещины в полу, облепляли обломки колонн, свисали с потолка, как сталактиты. Они светились изнутри. Тёплым, мягким, пульсирующим красным светом, который и заливал весь зал. Они переливались, мерцали, будто дышали. И в каждом из них, если присмотреться, медленно перетекали светлые прожилки. Как кровь по венам.

Здесь его были тонны. Целое море. Целый океан силы.

Бади внутри меня не кричал. Не верещал. Не стонал. Он молчал. Но я чувствовал его. Чувствовал, как он весь дрожит — не от голода, а от какого-то благоговения.

— Моё, — прошептал он. — Всё это теперь моё. Наше. Наконец-то…

Я подошёл к ближайшей друзе. Она росла прямо из пола, у подножия разрушенной колонны, — пучок из десятка кристаллов. Я протянул руку и коснулся самого маленького.

Он отломился легко, сам, будто только и ждал моего прикосновения. Лёг мне в ладонь и потёк. Впитался. Как тот, в штреке. Только этот был больше. Намного больше.

Сила хлынула в меня, как вода в русло реки после разрушения плотины.

Я задохнулся. Пошатнулся. Чуть не упал. По руке, от пальцев до плеча, прокатилась волна такого жара, что, казалось, кожа сейчас вспыхнет. Шрамы засветились — ярко, ослепительно, багрово. Сетка трещин на них расширилась, углубилась, и мне показалось, что она поползла выше, к плечу. И одновременно — ушла боль. Вся. Сразу. Будто кто-то повернул выключатель. Я выпрямился, расправил плечи и сделал глубокий вдох. Лёгкие наполнились воздухом легко, свободно, без хруста и скрипа. Я чувствовал себя… Не знаю, как описать. Будто мне снова двадцать и в меня влили литр адреналина пополам с энергетиком.

— ЕЩЁ! — взревел Бади, и на этот раз его рёв был не жалобным, а торжествующим. — ЕЩЁ! ЕЩЁ! ВСЁ! БЕРИ ВСЁ! ТУТ ХВАТИТ НА ВЕЧНОСТЬ!

Я потянулся к следующему кристаллу. И остановился.

Нет. Стоп. Подожди, Лёха.

Я опустил руку и посмотрел на свою ладонь. Шрамы всё ещё светились, но уже тусклее. Сетка рубцов действительно подросла, и кожа между трещинами стала другой. Плотнее. Темнее. Шершавее. Будто начинала понемногу превращаться в ту самую каменную чешую, что выросла на поляне.

Хорошо это или плохо? Я не знал. Бади говорил, что хорошо. Но Бади — демон. И сейчас ведет себя как наркоман.

Что произойдет, если я впитаю ещё кусочек? И ещё? И ещё? Что тогда будет со мной? Превращусь в каменного монстра? Растворюсь в Бади? Или Бади во мне? Или мы оба станем чем-то третьим, чего я даже представить не могу? «Мы ведь с тобой одно», — говорил он. А что, если чем больше силы я в себя впитаю, тем больше власти он будет иметь надо мной? И однажды я просто проснусь и пойму, что меня больше нет? Что есть только Бади. В моём теле. С моими воспоминаниями. С моей рукой.