Сычёв побледнел. Видимо, сразу понял, к чему я клоню.

— Вёрст сорок, ваше сиятельство. За Берёзовой падью. Часа три по хорошей дороге. Четыре, ежели метель.

— Отлично. Едем.

— Как — едем? — Сычёв аж подскочил на стуле. — Куда — едем? Сейчас⁈

— Ты глухой?

— Ваше сиятельство! — Сычёв всплеснул своими огромными мозолистыми руками. — Да как же это! Вечер на дворе! Мороз! Вы же… вы же еле живой! Доктор-то, поди, лежать велел! Да и какой рудник среди ночи? Никто ж ночью в гору не ходит! Там же… — он понизил голос до шёпота, — там же мертвяки. Это самое. Хозяйка гневается. Мужики и днём-то туда соваться боятся, а уж ночью…

— Фома Гаврилович, — я посмотрел ему прямо в глаза. — Мне нужен этот минерал. Сегодня. Сейчас. Немедленно. От этого, если хотите знать, зависит моя жизнь. И, возможно, не только моя. Если я не получу его в ближайшие сутки, то, скорее всего, следующими похоронами в этом городе будут мои. Так что хватит мне тут басни рассказывать. Едем.

Сычёв некоторое время молчал, теребя бороду. Я видел, как в его голове борются страх, долг, преданность и ещё что-то, чего я понять не мог. Наконец он тяжело вздохнул.

— Воля ваша, ваше сиятельство, — глухо сказал он. — Только вы уж меня, старика, простите, ежели что. Я вас предупреждал.

— Предупреждали, — кивнул я. — Записано. Ноги в руки и вперед.

Карета неслась сквозь темноту, раскачиваясь на ухабах. За окнами, насколько хватало глаз, тянулась тьма, лишь изредка разрезаемая тусклым светом фонарей на передке. Где-то выли волки. А может, это ветер выл в верхушках сосен. Не знаю.

Я сидел, закутавшись в соболью шубу, с новой перчаткой на левой руке, револьвером во внутреннем кармане и тростью-клинком на коленях, и молчал. Коньяк, выпитый в кабинете, понемногу выветривался, и вместе с ним возвращалась боль. Колени ныли, в груди скрипело, но я старался не обращать на это внимания. Терпел. Мне не впервой.

Сычёв сидел напротив и тоже молчал, глядя в окно.

— Фома Гаврилович, — сказал я, когда мы проехали уже, наверное, половину пути. — Расскажите мне про этот рудник. Всё, что знаете.

Он вздрогнул, будто я разбудил его.

— Да что рассказывать-то, ваше сиятельство… Старый он. Самый старый у Зотовых. Ещё при Петре Алексеевиче заложен. Пращур ваш, значит, граф Никита Моисеевич, его открыл. Медь там была. Хорошая медь. Её лет сто копали, пока не выбрали. А жадеит пошёл уже потом, при деде покойного графа. Глубоко. Чем глубже — тем больше. Только вот добывать его велено было не везде. В определённых, значится, местах. Граф Николай Алексеевич, царствие ему небесное, сам ходил, сам отмечал, где можно брать, а где — ни-ни.

— А тот штрек? Замурованный?

Сычёв помолчал.

— Двадцать два года назад, ваше сиятельство. В тридцать втором. Я тогда ещё молодой был, подручным у бригадира. Михаила Юрьевича. Помер он давно. Тогда тоже мужики помирать начали. Как сейчас. Почти треть бригады за месяц. Граф тогда сам туда спускался. Один. А потом вышел — белый весь, как снег. И велел замуровать. Сам за работой следил. Камень к камню. Сказал — там чертоги Хозяйки Медной горы.

— А вы сами, Фома Гаврилович, — спросил я, — в Хозяйку верите?

Сычёв посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом.

— Я тридцать лет под землёй, ваше сиятельство, — медленно сказал он. — Я там такое видел, чего наверху и не снилось. И скажу вам так: верю я или нет — а под землёй ей кланяюсь. На всякий случай. И вам, это самое, советую.

Рудник показался, когда я уже начал думать, что эта дорога никогда не кончится. Сначала впереди, среди деревьев, мелькнули огоньки — два, три, пять. Потом лес расступился, и карета выкатилась на широкую поляну у подножия горы.

Она была невысокой, пологой, поросшей лесом почти до самой вершины, но даже в темноте, в свете луны, вышедшей из-за облаков, было видно, как глубоко её изъели люди. Тут и там из земли торчали почерневшие от времени деревянные срубы — устья старых, заброшенных шахт, — некоторые наполовину обвалившиеся, некоторые заколоченные досками крест-накрест. Чуть в стороне, у самого подножия, стояли длинные низкие бараки с маленькими окошками, в двух из которых тускло светился огонь. Конюшня. Кузница с чёрной от копоти трубой. Склады. А в центре всего этого, над самым большим устьем, возвышался копёр — высокая, в несколько саженей, деревянная башня с огромным колесом наверху, через которое был перекинут толстый канат, уходящий куда-то вниз, в черноту.

Было тихо, словно рудник вымер.

— Мужики работать отказываются, — пояснил Сычёв, вылезая из кареты следом за мной. — Половина разбежалась по деревням. Остальные в бараках сидят, носу не кажут. Ночью и подавно. Сторожа только остались. Двое. Да и те, это самое, пьяные небось. Для храбрости.

Из ближайшего барака, скрипнув дверью, выглянул какой-то мужик в тулупе, с фонарём в руке, — видимо, один из тех самых сторожей. Увидев карету с гербом и Сычёва, он охнул, едва не выронил фонарь и, сорвав с головы шапку, бросился к нам, проваливаясь в снег.

— Фома Гаврилыч! Батюшки! Какими судьбами посередь ночи? Ой, а енто ж кто?

— Его сиятельство граф Алексей Николаевич Зотов, — сурово прорычал Сычёв. — Новый хозяин. Поклонись, дурак.

Мужик тут же согнулся так низко, что чуть не воткнулся носом в сугроб. От него за версту разило сивухой.

— Батюшка-барин… — забормотал он. — Ваше сиятельство… Дождалися… Значит, Хозяйка-то теперь успокоится? Раз барин новый приехал?

Я посмотрел на Сычёва, но тот отвёл глаза.

— Говорят у нас так, ваше сиятельство, — неохотно пояснил он. — Будто Хозяйка гневается, потому что рудник без хозяина остался. А как новый хозяин приедет да в гору спустится — так она и успокоится. Дурь, конечно. Бабьи сказки.

— Может, и дурь, — сказал я. — А может, и нет. Фонарей давай. Два. Самых лучших. И верёвку. И кирку, на всякий случай. Спускаемся.

— Ваше сиятельство! — мужик с перегаром аж присел. — Да как же! Ночью! В гору! Да там же…

— Знаю, что там, — отрезал я. — Фонари, я сказал.

Спускались мы по лестницам.

Копёр с его канатом и бадьёй, в которой обычно опускали людей и поднимали руду, Сычёв использовать наотрез отказался — конный ворот, мол, давно не смазывали, лошадей ночью из конюшни не выгонишь, да и рискованно это. Вместо этого он повёл меня к соседнему устью, поменьше, где в узкий, тёмный, обшитый почерневшими брёвнами колодец уходила вниз деревянная лестница. Вернее, целая череда лестниц, сколоченных из толстых жердей, — каждая сажени по три длиной, а между ними — узкие площадки-полки, на которых можно было перевести дух.

— Лестничное отделение, — пояснил Сычёв, вешая себе на шею фонарь на ремешке. — Ходовая шахта. Мужики по ней спускаются, ежели бадьёй нельзя. Сорок саженей до первого горизонта. А нам, это самое, ниже. На третий. Там нужные выработки.

Сорок саженей. Это, если перевести в метры, получается метров восемьдесят с лишним. Почти тридцатиэтажный дом. По деревянным лестницам. В темноте. С ноющими коленями. Да уж, Лёха. Ты определённо знаешь толк в развлечениях. Экстремал ептить.

Мы полезли. Сычёв шел первым, я — следом. Фонари, висевшие у нас на шеях, — масляные, в медных кожухах, со стеклянными окошками, которые приказчик называл «блёндами», — раскачивались при каждом движении, отбрасывая на мокрые бревенчатые стены пляшущие тени. Перекладины лестниц были скользкими от наледи, а потом, по мере спуска, — от сырости. Сверху капало. Снизу тянуло холодом и чем-то затхлым и древним, как из склепа.

Чем ниже мы спускались, тем теплее становилось. Странно, но факт. Наверху стоял лютый мороз, а здесь, на глубине, воздух был сырым, тяжёлым, но почти тёплым. Пахло мокрым камнем, гнилым деревом, ржавчиной, свечным салом и ещё чем-то кислым, металлическим, от чего першило в горле. Медью, наверное.

Колени мои при каждом шаге вниз отзывались тянущей болью, однако я стискивал зубы и лез дальше. Перекладина. Ещё одна. И ещё. Площадка. Передохнуть. Следующая лестница. Где-то на середине пути я понял, что весь мокрый от пота, и что руки у меня дрожат так, что я едва удерживаюсь. А мы ещё даже до первого горизонта не добрались.