Я посмотрел на него, на его встревоженное, раскрасневшееся лицо, на трясущиеся пальцы, которыми он снова вцепился в бокал, и кивнул.

— Обещаю.

Пьер выдохнул так, будто с его плеч свалилась целая гора.

— Спасибо. Спасибо, Алексей. Я завтра приеду. С утра. И мы обсудим выбор оружия. Фон Эссен ждёт ответа. Ты ведь ещё не решил?

— Решу, — сказал я. — К завтрашнему утру. Так-то я прикупил прекрасную пару пистолетов.

— Хорошо, — Пьер поднялся. — Тогда я поехал. Отец сегодня ждёт к ужину каких-то важных гостей, и если я опоздаю, он меня собственноручно задушит, и тогда тебе придётся искать нового секунданта.

Я проводил его до крыльца, посмотрел, как его возок выезжает за ворота, и вернулся в дом.

За окном было хоть глаз выколи. Зимние дни здесь, на Урале, были короткими, и в четыре пополудни уже начинало темнеть, а к пяти и вовсе наступала ночь. Я бродил по затихшему дому, слушая, как потрескивают дрова в печах и как где-то внизу переговариваются слуги, и не находил себе места.

Обещал. Обещал, конечно. Но…

Я поймал себя на том, что уже минут пятнадцать стою у окна в кабинете и смотрю туда, где за деревьями сада, за крышами соседних домов, где-то в стороне Малой Сибирской улицы, должен был находиться салон Варвары Сергеевны фон Брауберг.

Варвара. За всей этой суматохой — испытание, дуэль, наследство, тайник — я о ней почти забыл. Хотя нет. Не забыл. Просто отодвинул. На потом. А ведь это она подобрала меня, истекающего кровью, посреди ночи. Это она вызвала доктора, это она дала мне кров, это она рассказала мне о Зотовых, о жадеите, о наследстве. Это её голос я слышал в той чаше, когда уже готов был отключиться. «Не вздумайте мне здесь умереть. Вот не прощу».

А я даже не зашёл к ней сказать, что победил. Свинство, Лёха. Самое натуральное свинство.

И к тому же — если Пьер прав и меня действительно попытаются прикончить до дуэли, — кто знает, встречу ли я её ещё раз?

Ну и, честно говоря, мне просто хотелось её увидеть. Её рыжие волосы. Её зелёные глаза. Хотелось просто поговорить с кем-то, кто не будет читать мне нотаций, кланяться до земли и называть «вашим сиятельством».

Пьер, конечно, меня убьёт. Но ведь Пьер не узнает. Правда?

Съезжу на свидание с женщиной. Что может пойти не так?

— Савва Лукич! — крикнул я.

— Слушаю, ваше сиятельство! — отозвался мажордом, который, по всей вероятности, позволял себе отдохнуть, только когда господин крепко засыпал.

— Карету. Через четверть часа. И скажите кучеру, чтобы был трезвым.

Бэрримор открыл было рот, видимо, чтобы напомнить, что я вроде бы собирался никуда не выезжать, — я подозревал, что он подслушивал наш с Пьером разговор, — но, поймав мой взгляд, благоразумно его закрыл. Учится, однако. Может, ещё и не придётся его выгонять. Хотя нет. Придётся.

Я надел новую шубу. Сунул во внутренний карман револьвер, предварительно зарядив его новыми патронами от Брандта. Ещё горсть патронов пересыпал в другой карман. Взял трость-клинок. Подумал — и сунул за голенище сапога нож. Старая привычка. Лучше перебдеть, чем недобдеть. Особенно в этом городе, где тебя могут попытаться убить доброжелатели.

Посмотрел на себя в зеркало. Граф в соболях, с тростью, с волчьей головой на набалдашнике. Прямо Дракула. Только что не бледный. Хотя после сегодняшнего утра — кто его знает, во что я ещё превращусь.

— Ну что, Лёха, — сказал я отражению. — На свидание?

Отражение, кажется, ухмыльнулось.

Карета, тёплая, мягкая, с медной грелкой под ногами и бархатными занавесками на окнах, катила по ночному городу почти бесшумно, лишь поскрипывали полозья да всхрапывали лошади. Я сидел, откинувшись на спинку сиденья, сжимая в руке трость, и смотрел в щель между занавесками на проплывающие мимо тёмные дома и редкие фонари. Улицы были пусты. Ни прохожих, ни экипажей, лишь пару раз нам навстречу попадались сани, да у одного трактира тёрлись какие-то тёмные фигуры, при виде кареты с гербом поспешно растворившиеся в тени.

Я внимательно смотрел в окошко в задней стенке. Не едет ли кто за нами. Не мелькнёт ли в тёмном переулке какой-нибудь неуместный в этот час силуэт. Но нет. Никого. Тихо. Даже слишком тихо.

Карета без приключений доехала до Малой Сибирской и остановилась у знакомого двухэтажного дома с несколькими освещёнными окнами.

Дверь мне открыла Дуня — та самая немногословная крепкая служанка, которая в ту ночь, когда я пришёл сюда, истекая кровью, помогала дойти до заднего входа. Она окинула меня быстрым взглядом с головы до ног — соболья шуба, трость, карета с гербом за спиной, — и в её обычно непроницаемых глазах мелькнуло что-то похожее на удивление. Женщина молча посторонилась, пропуская меня в прихожую, приняла шубу и, ни слова не говоря, ушла вглубь дома.

А через минуту по лестнице сбежала Варвара.

Именно сбежала — быстро, легко, придерживая подол платья, совсем не так, как положено благовоспитанной даме, хозяйке салона. На ней было простое домашнее платье тёмно-зелёного цвета, которое удивительно шло к её глазам, рыжие волосы были небрежно собраны в узел, из которого выбивались непослушные пряди, а на щеках горел румянец. И, увидев меня, она вдруг остановилась на последней ступеньке, будто не веря своим глазам.

— Алексей Николаевич, — выдохнула она. — Вы…

— Я. Добрый вечер, Варвара Сергеевна. Простите за поздний визит. Без предупреждения. Я, знаете ли, понимаю, что это крайне неприлично, но…

Договорить я не успел. Она спустилась с последней ступеньки, подошла ко мне и, к моему величайшему удивлению, взяла меня за обе руки. Её пальцы были тёплыми и чуть подрагивали.

— Какие глупости, — тихо сказала она, глядя мне в глаза. — Какие глупости вы говорите. Я так рада. Так рада, что вы пришли. Я ведь всё знаю. Весь город знает. Я так волновалась… Я хотела приехать в Собрание, но меня не пустили бы, туда только по приглашению. А потом мне рассказали про испытание, и про Шуйскую, и про… про Осокина… — она прикусила губу. — Боже мой, Алексей Николаевич. Что же вы наделали?

— Победил, — пожал я плечами. — Ну и ещё немного вызвался на дуэль. Мелочи жизни.

Она посмотрела на меня так, будто я сказал что-то одновременно очень смешное и очень страшное, а потом вдруг рассмеялась — звонко, переливчато, своим чарующим смехом.

— Вы невозможны. Совершенно невозможны. Идёмте. Идёмте наверх. Я не отпущу вас, пока вы не расскажете мне всё. Всё, слышите? С самого начала. Дуня! Дуня, принеси вина. Того, бургундского. И чего-нибудь закусить.

Следующие несколько часов пролетели как одна минута.

Мы сидели в её маленькой уютной гостиной на втором этаже, у камина, в двух глубоких креслах, развёрнутых друг к другу. Дуня принесла бутылку тёмного, почти чёрного вина и тарелку с сыром, холодной телятиной и какими-то крошечными пирожками, после чего бесшумно удалилась. Варвара сама налила мне вина в высокий бокал на тонкой ножке, налила себе — совсем немного, на донышко, — и, подобрав под себя ноги, как девчонка, устроилась в кресле, приготовившись слушать.

И я рассказал. Почти всё. Про клопов — тут она хохотала до слёз, совсем как Пьер. Про то, как сидел двое суток в провонявшем номере. Про Испытание. Как Шуйская висела на рукояти, словно тряпичная кукла. Про Осокина и его перчатку. Про Бэрримора, который вчера утром ползал передо мной на брюхе. Про портных и шубу. Не рассказал я только про Бади, про видения, про тайник в камине и про жадеит, который впитался в мою руку. Это было моё. Только моё.

Варвара слушала внимательно, жадно, не перебивая, лишь изредка вставляя уточняющие вопросы. И вопросы эти, надо сказать, были весьма уместными. Как именно я чувствовал себя во время Испытания? Больно ли было? Что именно я ощущал? Что сказал предводитель дворянства, когда всё закончилось? Как отреагировал господин из горного ведомства?

— Варвара Сергевна, вы расспрашиваете меня, как следователь, — усмехнулся я, отпивая вино.